Александр Кириллов - Моцарт

На затекших ногах он добрался до клавира, страдая от нестерпимой головной боли. Негнущимися пальцами с трудом открыл крышку, присев на ледяной стул. Согрел дыханием руки и тронул клавиши расстроенного и дребезжащего инструмента… А разговор за спиной всё продолжался, сдержанный, вполголоса, перемежающийся бисерным смехом, словно он играл для стульев, кресел или стен.

Вольфганг оборвал игру, и при altum silentium (всеобщем молчании), наступившем после соответствующих приличию похвал, сказал: «Признаюсь, играть на этом клавире бесчестье для меня, мне бы очень хотелось выбрать другой день, когда клавир будет настроен». И снова altum silentium, и герцогиня, невозмутимо вернувшись к мольберту, занялась рисованием. Он играл еще полчаса. В залу заглянул её муж. Бесшумной тенью переместился от двери к клавиру, никем не замеченный, и подсел к инструменту. Он слушал с полным вниманием, и Вольфганг забыл о холоде и о головной боли, и даже перестал замечать перед собой их «жалкий клавир»…

Вероятно, они так никогда и не узнали, что, при всех прочих, это был самый значительный эпизод в их жизни, благодаря которому мы помним о них и сейчас, помним только потому, что они дали возможность пробренькать на расстроенном инструменте маленькому, обиженному и униженному человеку. Хотелось бы сказать это и всем тем, чьи пороги он обивал в надежде, что они соблаговолят его услышать, о ком он сам не без горечи высказался: «Если вы дадите мне наилучший клавир Европы, но в слушатели людей, которые ничего не смыслят или ничего не хотят понимать в музыке, и не чувствуют вместе со мной того, что я им играю, вы сделаете меня несчастнейшим человеком на свете». Мне кажется прощальная фраза Бланш из «Трамвая «Желания»: «Я всегда зависела от доброты первого встречного» — созвучна и его душе.

Эта зависимость знакома (до боли, до оскомины, до отвращения) всем творческим людям. Лишь бы не отмахнулись, не закрыли перед носом дверь, потерпели бы всего несколько минут. Талант, если он талант, это бич, который не даст вам ни спать, ни есть. Прыгай через горящее кольцо, как звери в цирке, споткнулся, сорвался, еще раз, еще — с утра до поздней ночи, пока не получится, пока весь в синяках и ссадинах не взлетишь прямо с постели ночью под самый купол как неча делать. Хорошо, если есть разгон, и ты с детства набираешься мастерства, постоянно осваивая все его премудрости. А если нет? Какое же это мучение носить в себе талант, не сознавая, откуда эта необъяснимая тревога, будто каждую минуту что-то должно произойти, что-то невероятное, потустороннее, что еще в отрочестве заставляло подниматься ни свет, ни заря в предчувствии чуда, куда-то влекло, что-то сулило, обещая невыразимые откровения в этих одиноких блужданиях без цели, в этой ненасытности к впечатлениям, от которых пухла голова и радостно ныло сердце, в оскорбительной склонности к анализу, которому подвергалось всё, вплоть до самых ничтожных движений души…

КАФЕ НА МОНМАРТРЕ

Парижский дождь — это парижский дождь. Он не имеет аналога: влажной дрожью дождь стынет над Сеной, — «il pleure dans mon coeur, comme il pleure sur la ville» 154 154 (фр.) Дождь льет в моем сердце, как заливает он город. (П. Верлен) , — свинцовая Сена проглядывает между пестрыми лавками букинистов. Их много, они читают, или мечтают, они витают мыслями над книгами, над Сеной, над маслянистой набережной — мысли материализуются в туманных очертаниях Notre-Dame de Paris.

Помнишь, мы сидели с тобой в саду роденовского музея за столиком в кафе под открытым небом, и дождь накрыл нас струящимся шатром. Сверкало солнце, холодными искорками брызгали, разбившиеся о столешницу капли, плюхаясь в чашки с кофе, вспрыгивая на бисквиты «plaisirs». Мы держались за руки, как дети, счастливые и вымокшие до нитки, совсем одни в пустом пространстве музейного кафе… Всё неистово дышало солнцем, грозовой свежестью и любовью…

Дождь стекает по лицу теплыми слезами, от дождя разбухает одежда, ярче краснеют розы — на балконах и по стенам узкой улочки с маленьким кафе наверху, где гуляют запахи кофе, коньяка, где смех пенится над оживленными разговорами, где за угловым столиком, потягивая из стакана что-то горячительное, пишет Хемингуэй… «Это было приятное кафе, теплое чистое и дружеское». * 155 155 *Эрнест Хемингуэй «A Moveable Feast» («Праздник, который всегда с тобой») Все цитаты из его книги отмечены звездочкой. Может быть, это «A Moveable Feast» («Праздник, который всегда с тобой») или «Кошка под дождем». Водосточные трубы брызжут дождевой водой, заставляя прохожих опасливо перебираться через пузырчатые потоки… Кто-то вошел с улицы, звякнул колокольчик. Молодой человек стряхнул с носа холодную каплю, «повесил свой старый дождевик на вешалку, чтобы он просох». * Сел за столик в стороне от шумной компании, заказал чашку кофе.