Александр Кириллов - Моцарт

Я оказался перед распахнутой дверью. Пустой номер, залитый предвечерним солнцем, как рентгеном пронзил электрический свет: ни день, ни вечер, ни лето, ни осень, ни свой дом, ни чужой. Вроде пожизненного заключения, когда уже не помнишь, за чтó посадили, ктó ты, откýда пришел. Уже нет времени, нет давности, нет будущего, нет смерти, — так было, есть и будет…

Агнешка в ванной — поёт под ровный шум воды, брызжущей из душа. Прикрыв дверь, я на минутку задержался в коридоре, чтобы еще раз услышать её голос, но за дверью номера стерильная тишина.

Мой голос за кадром: « Похищение из „Ока Божьего“ происходит на фоне премьеры оперы Похищение из сераля. А что такое премьера в театре, всем известно. Нервы лопаются от напряжения, вас рвут на части, мозги дымятся в цейтноте, при этом — ночи без сна, и ни минуты покоя. А тут еще осатанелое Ату со стороны Веберов».

Я смотрю из зала на себя и Агнешку (уже без неё ). Её нет не только в зале, её нет больше в моей жизни. В руке у меня клочок бумажки, пахнущий «Коко шанель», с благоразумным текстом: «Сожги и развей по ветру. Мы же не сделаем, как они. Не исчерпаем то, что только начинается. Давай прикончим это — на взлете. Солнечным летним днем открой окно похотливому ветерку и вспоминай свою Констанцу». Я продолжаю смотреть наш фильм и где-то в мозжечке машинально отмечаю, чтó нами сыграно хорошо, чтó мне хотелось бы переснять, совсем не думая, как буду жить дальше. Время лечит… от насморка, — бешусь я. Но разве и в этом Констанца не выверт в моей судьбе, не чья-то насмешка?

Сам ты мой выверт , и отцепись от меня! — кричу я или только намереваюсь? Тон моего общения с моим паршивцем действует мне на нервы. Он всегда как-то незаметно внедряется в мое сознание и перекрывает кислород. Он вмешивается в мои мысли, перечеркивает все мои доводы. Мне приходится извиняться за него перед людьми. Я всё время настороже: говорю и оглядываюсь — нет ли его поблизости. Нет? — и я с облегчением перевожу дыхание. И вдруг — он , и я снова прихожу в бешенство. Я больше не могу так существовать. Не хочу, чтобы меня перебивали, ссорили, чтобы каждое моё слово подвергали сомнению. Не могу я его оттолкнуть, не могу заткнуть ему рот — только мягко усовестить, уговорить или промолчать, якобы согласившись с ним, — смотришь, он и отступит, уйдет в тень или исчезнет совсем. Не хочу сказать, что я уж очень от него зависим. Когда обдумываю что-то сам с собою, никто мне помешать не может. Но как только я начинаю играть или писать, виртуально или реально попадая в поле зрения людей, он тут как тут, и здесь я уже бессилен — должен его терпеть, должен с ним считаться, соглашаться или спорить, во всяком случае, всегда иметь его в виду. Накануне последней съемки я опять спорил с Агнешкой. Она мне доказывала, что Констанца была начитанной, музыкальной, прошла обучение в Мангейме в «центре музыки» — где-то она это вычитала. И мой паршивец тут же за это зацепился: не знаю , говорит он ей моим голосом, была ли она способна по достоинству оценить музыку современников. Правда, о произведениях мужа она не высказывалась, но ими успешно торговала. Или я слышу с экрана, слегка экзальтированное, но вполне искреннее, как мне кажется, признание Вольфганга: «Я радуюсь возвращению к тебе как ребенок». И опять мой циник усмехается, спрашивая: и это говорит мужчина в 35 лет — не странно ли ? И даже мои призывы: не забывать, что говорится это после неудачной поездки, когда все деньги истрачены, даже из той малости, что им заработано — его не убеждает. Всякий мужчина, — твердит мой мачо , — если он не в состоянии заработать достаточно денег, чтобы содержать семью, не может ждать от жены понимания, тем более утешения. В лучшем случае его жена громко промолчит и не пустит к себе в постель, в худшем — бросит его, если такая возможность представится, или заведет любовника. И он-то , — подмигивает мне мой фармазон , — в отличие от тебя, хорошо это знает. А все эти: «я как ребенок рвусь к тебе», или: «смотрю на твой портрет и от счастья плачу», — слова, слова, слова, и за ними легко можно прочесть между строк — «не убий!»

С чего это я завелся? Констанца? — и что она мне? Или обидно стало, как и ей, смотреть из толпы поклонников на чью-то гламурную жизнь, на её баловней, которые могут процветать или страдать, попасть в опалу или оказаться на гребне славы, уже будучи причисленными к небожителям, и потому… от таких — не уходят? Кому-то суждено иметь прочерк между датами, а кому… Не хочешь же ты сказать, что почувствовать это тебя заставила Констанца? Её судорожные попытки возвыситься в глазах потомков, её страхи быть разоблаченной? И опять мой упрямец рвется из меня, чтобы прояснить ситуацию, поймав меня, лукавого, за хвост, разумеется, вопреки моим намерениям. Не путаешь ли ты Констанцу с Агнешкой, лицедей. Но, как я уже сказал, одержимые страстью, пусть и самой благородной, не знают удержу. Остается только возмущаться, протестовать и слушать взаимные резоны. Где правда, где вымысел?