Александр Кириллов - Моцарт

Чего стоят все наши «творения» — и стоят ли они что-нибудь вообще. А наши жизни, так никого и не согрев, уйдут в небытие? Он понимал это, откровенничая с молодым Жакеном. «Признайтесь, что удовольствия любви ветреной и капризной, бесконечно далеки от того счастья, которое сулит настоящая и разумная любовь?» Он убеждал не Жакена — себя. Но сколько ни говори халва, во рту слаще не будет. Можно бесконечно обманываться, топить правду в словесной патоке, но твоя музыка все равно тебя выдаст, как бы ты не изгалялся.

А правда в том, что ни одна из вещей, посвященных Констанце, им не была закончена. Ни одна! Мессу c-moll он сочинял урывками, с большим напряжением, будто писал по заказу ( Реквием по юношеской любви ). Он дал себе клятву, что напишет её, если они обвенчаются с Констанцой, но не сдержал слóва; так эта месса и осталась недописанной, грандиозной руиной — чего?.. об этом знал только он. И сонату С-dur «Par moi W.A. Mozart pour ma tres chere Epouse» 136 136 «От меня, В.А.Моцарта, моей дражайшей супруге». для скрипки и ф-но он так же вымучивал, и никогда её не закончил, остановившись на первых тактах Алегретто . Мне захотелось понять — почему?

Я мысленно взял в руки скрипку. Переворачиваю страницу за страницей и с трудом доигрываю, как в детстве, когда меня заставляли пиликать дешевые концерты для детей.

Соната безыскусна, пунктирна. В ней есть юмор, но как прием, чтобы укрыться за шуткой от безысходной пустоты. Коротенькое Анданте — без юмора и ёрничества, но и «без божества, без вдохновенья». Скрипка (эту партию он писал для себя) звучит едва слышно, заставляя вспомнить фривольные строчки из его писем к жене, впадая в дробно-повизгивающий ритм, будто е ё спустили с лестницы.

Такая она — правда… Ох, уж эта правда , как она может смущать, как может пропахнуть иногда чьей-то завистью и нагло троллить, бравируя дурным вкусом. Иногда она выглядит чьей-то злой выдумкой, иногда злопыхательством или полосканием грязного белья.

Вообще-то в ней мало доброты, сочувствия, снисхождения. Она очень откровенна, беспощадна и не нуждается ни в чьих оценках. [Что я несу!] Для неё нет красивых историй, нет благородных жизней, высоких порывов — за всем этим она всегда найдет оборотную сторону. Неприятно, а то и страшно, взглянуть ей в лицо. С нею каши не сваришь. Не спрячешься за «потемкинской деревней», как этого так часто хочется… Я знаю, ты скажешь: завел семью — паши, а талант ты или гений женщине всё равно . Он старался, но не дал ему Господь. «Он легко влезал в долги, но и сам охотно давал взаймы. Деньги просачивались у него сквозь пальцы, он так и не научился контролировать свои расходы. Получая за выступление на концерте 1 тыс. гульденов (сумму баснословную), уже через две недели сидел без гроша» (Рамзауэр 137 137 Габриэль Рамзауэр, искусствовед, главный хранитель музейных экспозиций и реликвий Моцартеума — Международного фонда имени Моцарта в Зальцбурге. ). И продолжал, не скупясь, тратить их, чтобы Констанца ни в чем не нуждалась, чтобы все её желания исполнялись, чтобы она никогда не пожалела о своем решении выйти за него замуж, чтобы её благополучие и счастливая семейная жизнь были вечным укором для Лиз . Вот он — главный клин в их семейной истории. Не мог он осчастливить свою жену, но не мог и не видеть этого. С любимыми не расставайтесь. Может быть, Лиз иногда приходила к нему во сне и, взяв за руку, шептала: я скучаю по тебе и, прижавшись, согревала любящим взглядом его озябшую душу… Трудно расставаться. Даже тем, кто просто несколько месяцев работал вместе на одной картине. Съемкам скоро конец, все обнимутся на прощание — и расстанутся, разъедутся кто куда. Но даже эти дни не выбросить из жизни. А тем более 9 лет брака, в котором родилось шестеро детей — какой бы он ни был этот брак. Если даже от одиночества в нем и хватаешься за чью-то соломинку. Хоть и понимаешь всё, смотришь неизбежности в глаза, но не в силах примириться. Я бы не стал говорить об этом, но мой паршивец ловит меня на каждом шагу за попытки отступить от правды . [Хочу улыбнуться — не могу.]

Залетела в окно оса, покружилась, побилась о потолок, запуталась в занавесках и вылетела. Агнешка молчит. Под глазами, с едва заметным прищуром, залегли тени, яд проник в них. Она сидит, скрестив перед собой ноги, перебирая листки, следит за осой, краем уха слушает меня, а я выговариваюсь как в последний раз.

«Ты иди, — наконец устало потягивается она, изогнувшись всем телом, и за одно обнимает меня, будто прося прощения. Мы долго сидим, обнявшись, от неё пахнет «Коко Шанель». Я понимаю, она уже тяготится в моих объятиях, но мои руки не разжимаются, будто их свело. «Завтра у нас тяжелый день. Мне еще текст учить и лечь хочу пораньше. Надо выспаться… — Она зевнула, уткнувшись мне в грудь, и оттолкнула. — Завтра увидимся»…