Александр Кириллов - Моцарт

Я сажусь рядом, вдыхаю плотский душок её разомлевшего тела. Опять как завороженный любуюсь его красотой и розовым сиянием на белой полоске загорелых бедер.

«Не боишься обгореть?» Она не отвечает. «А если тебя увидят?» — «Кто?» — спрашивает, не открывая глаз. «Наши мужчины». — «Вот на кого мне наплевать», — и она, согнув ногу в коленке, блаженно вытягивает другую. Я сорвал бледно-розовое соцветие, чтобы прикрыть её «срам». Потом, нарвав ромашек, усыпал её тело белыми головками. Агнешка сняла с себя одну и вяло прикусила, удерживая во рту. «На первый взгляд, — вдруг возбудился во мне член клуба любителей Моцарта , — я должен бы ненавидеть Констанцу. Но мне, в сущности, тоже до фонаря, какая она. Не хочу судить ничью жизнь. Мне бы просто подышать с ними одним воздухом, оказавшись невидимо в их комнате. Она там лежит больная, слабо постанывает. Вдруг — тишина, и Вольфганг привстав, чтобы убедиться — жива ли его бедная женушка, неосторожным движением задевает нож, вонзившийся ему в бедро. Увидеть это пятнышко крови, заалевшее на серой ткани, его улыбку, гримасу страдания, палец у губ, и глаза, указывающие на постель, где крепко спит его „любовь“. Это проносится, мерцает где-то в пространстве комнаты, эхом отражается сладостными стонами…»

Я перебираю головки ромашек на животе у Агнешки, не решаясь её поцеловать.

«Ты украсил меня, как „свежую могилку“, Фефе 130 130 Герой Марчелло Мастроянни в фильме «Развод по-итальяски» реж. Пьетро Джерми. . Ты помнишь, чем это кончилось для бедной Розалии?» — «В эту могилку, клянусь, я лег бы с готовностью, как верующий, который знает, что тут же будет в раю». — «О, Фефе, иди ко мне». — «Здесь?» — «Ты зачем спрашиваешь? Нет-нет, разденься, совсем». Хочется оглянуться — нет ли кого, но я, не противясь, покорно ложусь к ней в высокую траву…

Длинные проходы по улицам в толпе горожан. Шумным по картинке, но немым по звуку. Я вижу себя на экране и заново переживаю то, что давно снято, и пережито мною в кадре. «Я с нетерпением жду от тебя весточки», угадываю я по губам, произносимый мною текст. «Сейчас уже половина первого, — оглядываюсь на часы, — а я еще ничего [от тебя] не получил. Немного подожду и закончу письмо. Письмо [от тебя] не пришло, пора запечатывать конверт».

И снова улица. Я спешу в « Корону », чтобы не обедать в одиночестве. А после полудня, перекусив в « Короне» , обиваю пороги в поисках денег. И это продолжается изо дня в день, заставляя мысленно (и реально) метаться между Веной и Баденом, сгорая от ревности и уговаривая себя: «Если бы я имел от тебя хоть одно письмо, всё было бы в порядке. Теперь половина 11-го, а в 12 уже обедают! Вот бьет 11! Не могу более ждать!» Все утрá провожу в ожидании писем от Констанцы. «Как только вспомню о том, как весело и беззаботно мы жили вместе в Бадене, сразу понимаю, какие печальные и тоскливые часы я проживаю здесь [в Вене], и труд мой меня не радует». Я перестаю играть, опускаю голову на клавиши, а когда её поднимаю, на лице у меня слезы. «Мне кажется, что я уже много лет в разлуке с тобой»

«Их пути давно уже разошлись, — наконец слышу я свой голос за кадром, — Констанцу развернуло к „другой“ жизни (готовя к роли вдовы гения ), его — к смерти, „наилучшей подруги“, которая всегда рядом, которая несет в себе утешение. И мысли его тоже в прошлом — в жалобах о потерянных, безвозвратно упущенных днях при их частых разлуках. И письма — с жалистыми заклинаниями в конце, вроде — „люби меня всегда, как тебя люблю я“. Только от матери, утратившей кровную связь с ребенком, можно услышать подобное выклянчивание своего как милостыни»…

«Если бы людям удалось сейчас заглянуть ко мне в душу, мне было бы почти стыдно», — признаюсь я Констанце, и, может быть, впервые смотрю на себя на экране, забыв, что это я. Агния — неподражаема, с каким нежным чувством она оборачивается ко мне. Мы обнимаемся, и мне кажется, что всё плохое позади, и я клянусь ей, что теперь: «Я окончательно решил вести свои дела так хорошо, насколько это возможно […] Даже фатальные и запутанные обстоятельства, в которые я могу попасть из-за тебя — ничто для меня, если я знаю, что ты в добром здравие и весела […] Как чудесно мы заживем! Я буду работать — буду работать — так, чтобы нам снова вдруг не оказаться в таком фатальном положении».

«Странно, — вдруг осеняет меня, — не то я слышу с экрана монолог дяди Вани, не то Сони, не хватает только «неба в алмазах», которое они увидят на Небесах и, наконец, «отдохнут». А вокруг — опустевшая деревня, все их покинули, и чтобы они там ни говорили, им нет места на этой земле, ни дяде Ване, почти сорокалетнему, ни совсем юной Соне. Не надо и нам попадаться на его отчаянные заверения. Я утыкаюсь ей в грудь, и шепчу: «Всё во мне заледенело — сплошной лед. Если бы ты всегда была со мною, возможно, я нашел бы больше удовольствия в добром к себе отношении людей. А так — всё пусто…»