Александр Кириллов - Моцарт

«Откýда всё это известно?» — и смотрит на него независимо, как греческая богиня.

«Я тоже не понимаю», — подаю я голос от клавесина.

«Вы меня оба, просто, умиляете, — отмахнулся режиссер. — Вы артисты или «семейные адвокаты». Не любила она не только мужа с его музыкой, но и его детей. Черствой была тетка. Был момент, когда она, воодушевившись, отправилась с маленькими вундеркиндами великого Моцарта в путешествие по Европе, но дети не спешили явить миру свою гениальность… Все мы так сжились с мифом: «Констанца — любовь моя», что « парад их нежной и страстной любви» никого не удивляет и « его можно продолжать без конца» , но откуда в его письмах такая экзальтированная страсть спустя годы, не кажется вам это странным? Может быть, он был эпистолярным графоманом или это компенсация семейного неблагополучия? Только представь себе, до каких безобразных сцен могли доходить их ссоры, если ей однажды пришлось, потеряв самообладание, признаться ему, что она « слишком уступчива ».

«Всё, началось!» — схватилась за голову Агнешка

«Всё началось с потворства неискушенной девушки эротическим шалостям жениха, — подхватил вопль Агнии сценарист, — а закончилось всё обожествлением животного секса, которому оба предавались с упоением».

«Особенно — он! — и режиссер яро взглянул на меня, — он сознавал, что творит надругательство над той, которая олицетворяет для него „святость“, и его это возбуждало».

«А если допустить, что этим „ я слишком уступчива“ она запоздало раскаивается, что подалась уговорам и вышла за него замуж, — лезла на рожон Агнешка, — или — просто грубо отшила его в один прекрасный день, когда её терпение кончилось и ей опять захотелось стать такой, какой она была до за-му-жест-ва?»

«То есть, — тихо свирепел режиссер, — невоспитанной, неуклюжей, болезненно застенчивой?»

«Нет, такой она не хочет и никогда такой не была, — дерзит Агния. — Совсем даже наоборот — кокетливой, веселой, свободной, всем нравится, принимать комплименты, ухаживания и ни перед кем не отчитываться, не сверять больше свою жизнь ни с его интересами, ни с его финансовыми возможностями… Он достал её: „Будь со мной весела и приветлива“. „Люби меня хоть в половину того, как я люблю тебя“. А как óн её любит? Интрижки, клятвы, ложь, долги, переезды с квартиры на квартиру, а он всё заклинает: „попрóбуй только, милая!“ Да она и не думает пробовать, и даже не пытается — просто терпит изо всех сил. Он фаталист и сочиняло, он не в силах их вытащить из нищеты, а всё прикрывается страстью и лавиной нежных слов. Но где тут любовь? „Не мучай [точнее не скажешь] меня и себя ненужной ревностью [он не говорит — беспочвенной, а ненужной, давай, мол, закроем глаза, сделаем вид, что нет того, что мы с тобой не желаем видеть] и ты увидишь, как радостно мы заживем“. Заныкать бы куда-нибудь или заболтать всё, затопить патокой слов, как бы играя в детскую считалочку: „да и нет — не говорить, черное и белое — не называть“. Строить воздушные замки и состязаться в „чистосердечных“ признаниях, наподобие: „я нахожу письмо от тебя, совершенство моё, и тотчас же бегу к себе в комнату. Исцеловав его прежде, чем вскрыть, скорее глотаю, чем читаю… и целовал бы, целовал, целовал“. Вы поедите на бал?.. »

Агния переводит дыхание. Её лицо пылает. Она видит, что мужчины хохочут, но и это её не останавливает.

«Вот тебе — Вольферль и Штанци», — сценарист лезет за платком; и, не найдя, замечает у режиссера торчащий из карманчика бархатного пиджака голубой краешек, — «извини» — вытащив, сморкается в него.

«Какая любовь? — недоумевает режиссер. — Где вы её видели? Сплошь откровенный секс. Пропало желание трахаться — и вся любовь. Если просят любить „ хотя бы “ или „чуть-чуть“, пытаясь удержать жену от амурных связей, если униженно клянчат — не письмá, хоть коротенькой записочки от „любящей“ жены — где тут любовь? Даже те, кто, считал их брак успешным, а Констанцу идеальной женой, не могут ей не высказать свой „единственный и существенный упрек“, 129 129 A.Gueullette «Mozart retrouvé» что в тяжелую для него минуту она, „изнемогая от любви“, бессовестно устранилась, спрятавшись от трудностей и депрессий, не сделав ни малейшего усилия, чтобы его поддержать».

«Будь я проклят, — поднял сценарист палец к небу, — если это не подоплека, выплеснутой им на бумагу душевной боли, сопровождавшей почти все его письма к жене».

«Снял? — обернулся режиссер к оператору. — Очень хороший финал, — поблагодарил он сценариста, сжав победно кулак, как это делают теннисисты после убойного удара. — Пусть это останется как материал для послесловия».