Джонатан Коу - Срединная Англия

И да, этого следовало ожидать. Следовало знать, что Филип сам по себе, без бюджета на маркетинг, мог лишь напечатать книгу и надеяться на лучшее. Но какой у Бенджамина был выбор? Каждый издатель в Лондоне и каждый независимый издательский дом во всей остальной стране отказались публиковать роман — или чаще всего отказывались даже читать его. Ни один литературный агент не обеспокоился послать ему ничего больше формального уведомления в ответ на присланную к рассмотрению рукопись; обычно в этих уведомлениях содержалась какая-нибудь елейная отписка вроде: «Мы считаем, что у вашей ркпс есть множество замечательных достоинств, но она сейчас не подходит к нашему издательскому плану». Отдельные письма предлагали некоторые подробности — не столько о качествах самой книги, сколько о текущих условиях рынка и трудностях, связанных с запуском новых авторов в наше непростое время. Большинство издателей и агентов продержало его с ответом больше двух месяцев, и, все еще продолжая рассылать многочисленные запросы, Бенджамин терпеливо сносил отказы почти целый год, они ежедневно падали к нему в почтовый ящик — именно в такое время, чтобы испортить ему завтрак, и в итоге Бенджамин сдался и позвонил Филипу. После этого все происходило очень быстро и напрямик. Всего за несколько недель рукопись прошла редактуру, верстку и корректуру. И вот пожалуйста — работа всей его жизни (или, во всяком случае, усеченная часть этой работы) наконец-то в продаже. Еще бы магазин выставил ее позаметнее…

Исходя из этих соображений и убедившись, что продавщица не видит, Бенджамин отнес оба экземпляра своего романа в центр магазина и разместил на столе главной выкладки, поверх стопки книг о деревьях бонсай. Подействовало почти мгновенно. Бенджамин удалился в сторонку и сделал вид, что погружен в биографию Уинстона Черчилля, — и ждать ему пришлось всего ничего. Он увидел, как к выкладке один за другим подошли три посетителя и взяли в руки его книгу, прочли цитату на обложке и полистали издание. Да, ни один не стал ее покупать, но зато было ясно, что шансы у книги значительно повысились. Удовлетворенный Бенджамин отправился в ресторан к отцу.

За последнюю пару месяцев он несколько раз привозил Колина в садоводческий центр. Поначалу это был жест отчаяния — в окрестностях самого Реднэла они уже давно исчерпали места, куда можно съездить, — но Колину та вылазка вроде бы понравилась, и довольно скоро это превратилось в привычку. Однако Бенджамина эти встречи все равно вряд ли радовали. В те дни каждая минута в обществе отца давалась трудно: Колин едва таскал ноги, был мрачнее во всех отношениях, во всех отношениях циничнее. Искрометным его общество назвать не получилось бы никак, а потому Бенджамин ой как удивился, добравшись до ресторана и увидев, что отец не сидит один, нахохлившись над отбивной и пирогом с почками, а участвует в довольно оживленной беседе — и даже шутит — с персонажем, которого Бенджамин поначалу не признал. То был крупный человек, облаченный в джентльменский твид 1930-х, с золотыми карманными часами, а рядом с ним на столе в перевернутой разноцветной вырвиглаз академической шапочке покоился красный пинг-понговый шарик. У собеседника отца была эспаньолка и румяное, бодро-доброжелательное лицо, а когда подошел Бенджамин, человек вскочил на ноги, схватил его за руку, энергично потряс и сказал:

— Бен! Как я рад тебя видеть, дружище!

Бенджамину оставалось лишь растерянно пялиться.

— Не говори, что ты меня не помнишь. Ну же, Бен, не разбивай мне сердце.

— Помню, конечно. Ты… — Он замялся, а затем предложил единственную догадку, в которой не сомневался: — Барон Умник? Массовик-затейник?

— И? И?

Бенджамин понятия не имел. Отец смотрел на него со смесью восторга и превосходства. Нечасто случалось, чтобы он оказывался на шаг впереди сына.

— Я сразу понял, кто это. Не узнаешь? Это же Чарли! Чарли Чэппелл!

Лицо Бенджамина постепенно озаряло осознанием. Но все равно простительно, что он не узнал Чарли Чэппелла — человека, с которым не виделся (да и не думал о нем) более сорока лет. Чарли когда-то был их ближайшим соседом, Бенджамину — одним из лучших друзей. В первый день учебы в начальной школе, в пять лет, они сидели рядышком. Вместе играли на школьной площадке, постоянно ходили друг к другу в гости, делились сладостями, менялись шоколадными батончиками, читали свои первые (в случае Бенджамина — единственные) порножурналы, сидя бок о бок. А затем, в одиннадцать лет, — по неизвестным до сих пор причинам — родители Бенджамина заставили его сдавать вступительные экзамены в «Кинг-Уильямс», и он их сдал. Чарли остался в государственной учебной системе — в местной общеобразовательной школе, и между ним и Бенджамином разверзлась пропасть. Не образовательная или учебная, а в основном социальная. Бенджамин перебрался в школу, где учителя являлись в класс в университетских мантиях; где не только существовало понятие школьного гимна, но его еще и пели — на латыни; где на весь выпуск был всего один черный мальчик — Стив Ричардз, и остальные мальчики звали его Растусом [83] Растус — одно из пренебрежительных обозначений чернокожих людей в США, восходит к книгам о Дядюшке Римусе Дж. Ч. Харриса. . Бенджамин с Чарли не просто постепенно разошлись в разные стороны — их мгновенно растащило врозь стремительными, мощными, расходящимися течениями. Они перестали бывать друг у друга в гостях. Разговоры сделались натужными и неловкими. И через год-другой расставание стало необратимым: Чэппеллы переехали в новый дом в Нортфилде, в десяти минутах езды. И всё. Бенджамин с Чарли с тех пор ни разу не виделись и не разговаривали.