Иван Алексеев - Лебединое озеро

Этот сапер единственный и со скрипом походил на мои детские представления о герое. Староват, правда, не многим моложе деда. И почему-то мало отмечен — единственная медаль «За оборону Сталинграда», хотя три года на войне, два ранения, контузия.

Меж тем, глотая страницы и привычно прикидывая, где бы могла пригодиться обрабатываемая информация, мозг постоянно натыкался на закрытый во всех отсканированных документах домашний адрес героев. Сознание занервничало, отмечая этот факт, и попыталось найти отличное от очевидного объяснение, некий скрытый смысл, подсказку, ключ, раскрывающий очередную манипуляцию.

Как раз на сапере ключ был найден, внутри удовлетворенно щелкнуло, и поворачивающаяся детская картинка сложилась самым простым образом: «я» пропустило вперед «мы», а подвиг героя стал подвигом народа.

Вот, в двух словах, что я понял: без информации о доме и семье человек оказывался безродным, одной из неотличимых шестеренок государственной машины, что противоречило и детской памяти, и всем чувствам, вызванным чтением. Потому что все эти вставшие со старых страниц награжденные саперы, медики, связисты, музыканты, повара, хозяйственники и прочий тыловой люд, а также их командиры, не должны были выглядеть безголосой и безликой толпой, как можно было бездумно решить при поверхностном взгляде на документы. Все получалось сложнее. В бумагах были спрятаны не просто дома и семьи, спрятаны были символы родов, которые стояли за каждым бойцом, и за которыми, в свою очередь, стояли бойцы, — за свой род и за весь народ, кто как умел, на своем, пусть и не самом видном, месте.

Единый организм народа, принужденный защищаться, чтобы выжить, и неостановимо, не взирая на кровь и пот, успешно выполнивший эту тяжелую работу, как и любую другую, которую должен и способен выполнить народ, — вот кого скрывали наградные листы.

Что же получалось? — А то, что не коммунистическая идеология была главной скрепой нашей Победы.

Конечно, нельзя отрицать большевистского умения организовать и повести за собой массы людей, как нельзя отрицать силу поверхностного натяжения воды. Но когда речь идет о существовании народа, поверхностной силы идей и обращения с народом как с массой для спасения мало. Тут должны проснуться родовая память и могучие внутренние силы, накопленные тысячелетиями искусственного отбора. И хотя в борьбе за власть любая идеология старательно рушит родовые связи, превращая народ в управляемую толпу, времени порушить все к той большой войне не хватило. Здравый смысл и родовая память победили. Народ смог подняться и пересилил беду, спасая себя и, заодно, своего струхнувшего коммунистического всадника…

Среди пожелтевших домашних бумаг и бледных самодельных фотографий, где мы с женой и наши друзья очень молоды и худы, а наши дети трогательно беспомощны, есть альбомный лист, на котором неуверенным почерком старательно выписано родовое дерево нашей семьи — единственное школьное задание, которое было равно интересно выполнить и дочери, и сыну.

Три верхних колена, начиная с себя, они смогли записать самостоятельно. Четвертый писали с моей и маминой помощью. Чтобы записать пятый, мы звонили моим родителям, и все равно остались пропуски и в именах родственников, и в датах жизни. А по другой линии вместо пятого колена вообще пришлось оставить белое пятно — не у кого было узнавать. А уж до семи колен, как хотелось мне с подачи многих религий, дотянуться было невозможно ни с какого бока. Таким наше семейное дерево и осталось на бумаге — слабо укоренившимся и скособоченным на одну сторону.

Я смотрю на этот лист и вспоминаю недавнюю просьбу замужней дочери ни в коем случае его не выбрасывать.

Зачем же выбрасывать? Вставлять в рамочку и вешать на стену не будем, а сохранить — сохраним. Чтобы вместе побороться с тем предсказанием будущего, которое уже вовсю стучится в нашу жизнь: «Где ваши дети?» — «А бог их знает!»; «А где ваши родители?» — «Да черт их знает!».

Ведь на Руси опять смута. Кто-то насчитывает ей тридцать лет, кто-то останавливается на двадцати. Для меня она явно обозначилась со времени установившихся свобод, когда освобожденные от работы и денег люди занялись разрушением себя, а заодно, всего того, что вокруг. Одни свободные люди крушили памятники вождям на площадях, другие пробавлялись простолюдинами на кладбищах.

Серебристый бюст деда тоже попал под общую раздачу.

Сначала у деда отбили нос. Потом ему расколотили голову, оставив смотреть в небо косо обрубленную шею с кадыком.