Иван Алексеев - Лебединое озеро

Факт физического отсутствия деда для меня всегда был бесспорен, но хитрая память до сих пор хранит много странных мелочей, благодаря которым сегодня мне кажется, что я, а, возможно, и он со своей мертвой стороны, пробовали нащупать связывающие нас родовые узы, восстанавливая порушенное по жизни.

Мне в этом помогало то, что война в 1960-х еще не казалась далекой, и в детских играх извечная мальчишеская мечта о подвигах прочно ассоциировалась с подвигами фронтовыми.

На улице «наши» всегда побеждали «немцев». Дома танки с красными звездами на башнях, пушки и самолеты успешно стреляли на бумаге огнем, поражая танки и самолеты с черными крестами. А в Малом атласе мира бесконечные стрелы «наших» наступлений охватывали и окружали противника на всех картах Европейской части Советского Союза.

Частенько у бабушки я выпрашивал ридикюль с разными мелочами: сломанными немецкими карманными часами на цепочке, перьевой ручкой с засохшим золотым пером, компасом и курвиметром, погонами старшины, нашивками ранений, гвардейским значком и самым интересным — наградами, которые аккуратно и по старшинству, как научил отец, раскладывались на кровати. Первым — орден «Красной Звезды», потом — медали: «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За взятие Львова», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены».

На возникавшие по ходу игр вопросы о деде родители и бабушка отвечали мне непонятно, додумать самому тогда не получилось, и вот на днях отложенная в детстве картинка сложилась сама собой, — благодаря сыну, показавшему еще один интересный сайт, «Подвиг народа».

Здесь надо на время отступить, раскрыв крепкую материальную основу, которую, наряду с игрой воображения, имела моя детская реконструкция образа предка.

Мир деда, кроме его наград и личных вещей, создавали деревянный дом, сараи во дворе, виноградник в огороде, красный трофейный ковер с вышитыми львами над бабушкиной кроватью, старый фотоаппарат в шкафу, с треногой, раздвижными мехами, стеклянными фотопластинками и шнуром с кнопкой на конце, блестящие чайная ложка и кухонный ножик с немецкой надписью на круглом истончившемся от времени лезвии, изящной ручной работы дубовые стол и комод в зале, настенные портреты моложавых деда и бабушки под стеклом, похожие на картины, и трофейный дамский велосипед, с черными трубами рамы и большими колесами.

Дедов дом был добротный, — не из бревен, конечно, дефицитных в солончаковой степи, но из крепких досок, — утеплённый опилками, с русской печкой и большим чердаком под шиферной крышей. Дом простоял почти девяносто лет. Со временем он потерял запомнившийся мне гордый вид — врос в землю, окошки состарились, шифер позеленел — но еще бы постоял, если бы его не снесли вместе со всей улицей, освобождая место под новостройку.

Дровяной сарай во дворе был таким большим, что в нем можно было и в прятки с пацанами играть, и полазить по поленницам, как по лабиринту. Класса до третьего там еще можно было лазить с интересом — только потом стала заметна дровяная убыль.

Виноград рос далеко не в каждом уличном дворе, а у нас был знатный, — особенно поздние сорта, с толстой кожурой. Разводить его дед стал после войны. За врагом он шел южным путем, через Карпаты, как я уже самостоятельно вызнал по медалям, — наверное, там ему эта ягода и полюбилась; откуда еще ее мог узнать сбежавший с центрального Поволжья и прижившийся в выжженной степи крестьянин? Я готов был придумать, что и саженцы дед мог привезти с войны, вместе с другими трофеями. Однажды мне даже то ли приснилось, то ли привиделось, как его встречали с войны. Будто бы бабушка с моей мамой-второклассницей стояли солнечным днем у раскрытых ворот на улице. Бабушка развела руки в стороны, а дед ехал к ним на велосипеде, добытом на чужбине для дочери — единственному живому ребенку из двенадцати родившихся у них с бабушкой детей. Дед махал рукой и смешно, как неумелый взрослый, крутил педали. Был он в гимнастерке и сапогах, с медалями на груди, с мешком на багажнике, сумкой на руле и котомкой за плечами…

Старинный фотоаппарат освоить у меня не получилось. И отец помочь не мог, только посмеивался. Несколько раз я доставал камеру и раскладывал ее без пользы: смотрел в глазок, вставлял и вынимал пластинки, щелкал кнопкой на проводе, — потом аккуратно укладывал все это барахло обратно, молчаливо коря себя и окружающих за бестолковость.

Зато сообразил, как пользоваться курвиметром. И зимними вечерами с удовольствием катал его по картам, высчитывая расстояния между городами, чтобы рисовать «наши» наступления стрелками правильного размера.