Иван Алексеев - Лебединое озеро

Устояв и мгновенно очнувшись от наваждения, Саша вспомнил, как когда-то, в очередной раз наткнувшись на людское несовершенство, придумал податься от безумного мира к монахам, чтобы молиться во спасение погибающего рода людского. И не просто на послушание податься, не в обслугу многолюдных монастырских парадных, а в пустыни, в лес, в недоступный скит, где правят тишь, покой и вера в соединение с близкой томительно звенящей бесконечностью.

Пока желания удалиться от мира были абстрактны, питаясь одним воображением, очень ложились на сердце Борцову слова «братья и сёстры» и «братья во Христе» — была в них волнующая прелесть и связь с неведомым родным истоком, притягивающим душу. Но когда религиозные желания перешли к конкретике, у Саши словно открылись глаза на то, что братия, составленная разными людьми, неизбежно несёт в себе мирские грехи, и кто-то из братьев может не оправдать ожидаемой им святости. А ведь Борцов собирался всем стать братом. Идти туда, где все между собой братья без исключения. Как ему тогда, и сможет ли он жить, если разочаруется в мечте? Вероятное разочарование и непременная душевная болезнь в этом случае, которую Александр почти предвидел, избавили его от желаний удалиться от мира. А последнюю точку в прозрении поставил знаток церковных писаний и обычаев долговязый Серёга, строго державшийся в просвещении рабов божьих православных рамок. Точнее, случившийся в бане разговор, который разогрел воцерковленный Серёга.

Когда Саша парился, рано приходивший и успевавший напариться и отдать дань дружеским возлияниям Серёга обычно дремал, сидя на лавке, свесив голову на грудь и касаясь седеющей узкой бородой пухлого деревянного креста на бечёвке. Проснувшись, Серёга либо с удовольствием разговаривал на церковные темы, если было ему кого просвещать, либо, когда никто его не слушал, шёл, поджав губы, мыться под душ, но не столько мылся, сколько странным образом, туда-сюда, словно ни на что не мог решиться, ходил по моечной и заходил в парилку. Удивительно было наблюдать, как голый Серёга то наступит на ступеньку в парилке, то сойдёт с неё, то поднимется на полок, то спустится. Или в моечной он то заскочит под душ, то выскочит обратно, то двинется к своему тазику, то отойдёт от него, то решительно сделает несколько шагов в каком-нибудь направлении и вдруг остановится, словно забудет, куда шёл.

Вещал Серёга горячо и сумбурно, как двигался, и мог говорить бесконечно, особенно когда отвечал на вопросы, раскладывая церковные сказки на самые простые и понятные всем основы.

Разговор, отвративший Борцова от монашеских устремлений, начался с вопроса, равны ли синагога и православная церковь в плане связи с богом. Этот вопрос разволновал и разгорячил Серёгу, долго и многократно, с разных сторон возвращавшегося к той мысли, что сравнивать церковь с синагогой, сиречь молитвенным домом, никак невозможно и кощунственно, потому что первая стоит и ставится на святых, намоленных местах и молитвами оберегается, а вторую в любом доме можно устроить, как часто и устраивают.

Уже и задавшие вопрос пожалели, что спросили, и прочие все сбежали от Серёги дышать свежим воздухом, а он всё ходил по предбаннику, дожидаясь выхода из парилки новой жертвы своих разъяснений, пока не сообразил, что дожидаться тут ему больше некого, и тоже вышел на улицу.

Здесь же вовсю шёл разговор про Таиланд, ездить куда стало, во-первых, накладно и, во-вторых, опасно из-за комаров, разносящих какую-то новую страшную заразу.

«Это за блуд нам в наказание комары насланы. Чтобы мы в это блядское место не ездили», — встрял в общий разговор Серёга.

«За какой блуд, откуда знаешь?» — спросили его.

«Чего же не знать, когда я там был?»

«Как так был, когда? Ты же у нас церковник!»

«Давно был. В девяностых годах. Когда все туда поехали.»

«Ну ка, Серёга, колись давай! — оживлённо налетели на мужика с трёх сторон. — Тоже небось к проституткам ходил?»

«Чего же не ходить? Ходил, — развеселил публику Серёга, сбитый с толку общим вниманием. — Слаб человек. Да и от церкви я тогда был на расстоянии. Но крест всегда с себя снимал, если было дело. С крестом на шее не грешил, нет.»

То, что он снимал крест во спасение, вызвало новые бурные эмоции.

«А скажи, Серёга, хороши там девчонки?»

«Всякие.»

«А мальчиков, Серёга, тебе не предлагали?»

«Не нужно мне мальчиков! — загорячился успокоившийся было Сергей. — Мне говорят: двух девушек бери за двадцать долларов. Зачем мне двух? Давай, говорю, мне одну, за десять долларов. Нет и всё, бери двух за двадцать! Тоже, черти, обманывают.»