Александр Семенов - Вольные кони

Антон перевел глаза на звонницу и в проеме увидел одиноко раскачивающийся колокол. Это он послал ему чуть свет звоны. Всю ночь напролет, слышно было сквозь беспокойный сон, завывал ветер, бился в окна и сотрясал крышу. А к утру управился, ослабил крепко стянутый веревкой язык.

Теперь можно было отойти от окна, да жаль полузабытой детской радости. «А зима-то кончилась», – ощущая ее в сердце, подумал Антон. Так мальчишкой ликовал он первой проплешине на огороде. В городе же и солнцепеки не такие, как в деревне. Грязный истоптанный снег на обочинах дорогах не таял, а как-то съеживался незаметно глазу.

Апрель стоял на дворе, а весна все еще была девочкой: хрупкой и доверчивой. Опостылевшей зиме ничего не стоило надругаться над ней. Но давно ли сама она глядела невинно и осень – старая карга – норовила ворваться на ее чистую половину? Впрочем, пустое хулить отжившее. И весне свой срок в непорочных девицах ходить, не раз еще попортит прическу летней красе.

Дон-н! – едва слышно уронил колокол. Ветер стих и бунтарь умолк. С последним звоном отлетела и радость. Тронула сердце печаль. Но пока она была легка, как набежавшая в полдень на солнце тучка, так далека, что и не распознать было ее тайный смысл. Прижавшись лбом к холодному кресту оконной рамы, Антон смотрел на замерший колокол.

В его деревенском детстве не было других звонов, кроме рвущих сердце хриплых вскриков обрубка рельса. Церкви далеко до рождения Антона обезголосили, да вот тревоги не сгинули. По радио только на войну народ собирают, на таежный пожар или другую какую беду оно людей не созовет. Во дворе сельсовета висел набатный рельс, и как магнитом притягивал Антошку. Он закоулками пробирался туда, втихаря тукал по нему железкой и близко подставлял ухо: кто-то вопил там, внутри, лихоматом. Со всей силы ударить было боязно, деревню переполошишь, а слабо – не расслышать о чем гудит сталь.

У Антона заломило виски, будто столкнулись над ним эти звоны: старый надрывный и новый певучий. Но за окном было тихо, и в небе уже мягко отсвечивало золото крестов. Наливались светом узкие сквозные слухи на звоннице. Сердце сегодня не подчинялось уму, впитывало струящиеся от узорчатых стен умиротворяющие токи. Утихала боль в висках.

Но вдруг вывернул из-за угла трамвай, размалеванный, как шут гороховый. Тренькнул звонком, загремел колесами по разболтанным стыкам. Грохот железа заметался по улице, отозвался нервным ознобом и разбудил странные воспоминания. Антону почудилось что его недавний и незваный гость так никуда и не уехал, а спит себе на раскладушке в кухне. Этот нелепый человек привнес в его жизнь тоску и смуту. Мелькнул, оставив ни худую, ни добрую память. И исчез, ни богу свечка, ни черту кочерга.

Гость постучался к Антону субботним утром. Недоумевая, кто бы это мог быть, он открыл дверь и отшатнулся. На порог одна за другой шлепнулись две объемистые сумки. Через них переступил незнакомый парень.

– Все руки оттянул, пока до тебя добрался, – радостно сообщил он. – Ну, здорово, Антон! Давненько не видались!

Антон пожал его руку, напряг память, но вспомнить не смог. Незнакомец понял это и расстегнул дубленку.

– Вот, ешкин кот, неужто не признаешь? Земляк называется… Юрка я, Касьянов, из нашего с тобой Новотроицка. Ну, с братом твоим дружил. Не вспомнил? Мы на нижней улице, у водокачки жили…

– А-а, – протянул Антон, но не признал. Родители его из села увезли давно, дружки его двоюродного брата Кольки, на которого сослался гость, еще в штанах на лямках бегали.

– Отец твой ветеринаром работал, – попробовал уточнить он у Юрки.

– Да ты что? Он всю жизнь шоферил. И это не помнишь? – подозрительно спросил он и насупился. – Чудно как-то, я тебя помню, а ты меня нет.

Босые ноги застыли у порога и Антон не стал объяснять, что детство ему редко вспоминается, а может быть и не пришла еще пора.

– Да где ж тебя узнать, – успокоил он земляка. – Вымахал бугай. Проходи, раздевайся.

Впрочем, этого он мог и не добавлять – Юрка уже стягивал модные желтые остроносые сапоги. Лицо его вроде медленно поддавалось узнаванию: курнос, сероглаз, над выпуклым лбом нависает крупный завиток волос. Похожего мальца из Колькиной ватаги, помнилось, поддразнивали пацаны: коровий облизунчик!

Обличьем Юрка и впрямь смахивал на Касьяновых. Из них Новотроицкое наполовину состояло. Мужики, все, как на подбор: жилисты, легки на ногу и занозисты на язык. Но при том при сем – не перекати-поле. Великие домоседы, в соседнюю деревню, к родне, лишний раз не выберутся. И как все это уживалось в них?