Александр Семенов - Вольные кони

Сознание у Антона было затуманено сном, как окошко апрельским морозцем. Но чудом воскресшие звоны наполнили сердце, как ранний свет проталину, пробудили в нем неиспытанные чувства – и оно легко приняло их за родные. И подсказало, откуда они к нему явились.

Наискосок от его дома, улицу перейти, стояла белокаменная церковь. Днем шумные потоки людей и машин обтекали ее с двух сторон, как остров. Неумолчный гул тараном бил в ее крепкие стены, но одолеть не мог. Не такие невзгоды испытывала твердыня и сохранилась. Ночью же с куполов на город вновь опускалась тишина.

Теперь вот уже полвека даже шепотом не созывала она прихожан к заутрени. Но даже онемев, церковь говорила напрямки с душой, кому было дадено – слышал. И в назначенный час шел к ней.

Раньше Антон подолгу простаивал у окна, разглядывая богомольный люд, и не ради праздного любопытства. Понять желал – зачем идут, чего ищут? А шли все больше старые, убогие, нищие. Антон их жалел. От хорошей жизни, думал, в наше время в церковь не пойдешь. Когда сказано, недавно повторено: не бывать русскому человеку несчастным да обездоленным. Нет веры словам. Несть числа обманутым. Ну да обмануть человека просто – жить потом с ним тяжело.

Скоро Антон привык к судьбой обиженным. У них одна жизнь, у него другая. Лишь как-то раз задержал взгляд на высоком, сухопаром, седобородом старике. Тот торжественно и строго поднялся на паперть. Свободно и размашисто перекрестился на Лик Спаса. И столько достоинства, столько веры, ныне утерянных, излучал старик, что расступились праздные зеваки, пропустили к входу. Антон не сводил с него глаз. Но когда тот собрался переступить порог, углядел в его руке скачущую тросточку и разочаровался – слепой…

Сам Антон в церковь не ходил. Без надобности, а на утеху музей есть. Правда, однажды ради интереса зашел с друзьями, и попал в какой-то другой мир, сотканный из тишины, сумрака и смирения. Но тогда, по молодости лет, хотелось больше света, больше простора и громкой радости, потому поскорее покинул придел, унося неясное томительное чувство непонятости. Но может быть не бывал в церкви еще и потому, что уже тогда чувствовал перед нею смутную вину.

В студенческом общежитии недолго проживал с ним вертлявый цыганистый парень. Из института его скоро погнали, но дел он успел натворить. Бог шельму метит. Руки у него были необыкновенно подвижны. Ртуть, а не руки. Минуту постоит рядом, а уж кажется всего тебя обшмонал. Отойдешь и карманы проверишь.

Чувство оно вообще редко подводит. Перед самым своим исключением обокрал нехристь храм. Не иначе нечистый дух поспособствовал отыскать и пробраться в потаеную комнатку. Что увидел, то и сграбастал. Сунул под рубаху тяжелый темного серебра крест, и был таков. К вечеру он жестоко напился и ополоумел от дешевого вина. Носился по коридорам, припадочно хохотал и совал крест в губы каждому встречному. Пока не схлопотал по шее, не успокоился. Антона тогда тоже бес попутал – вместе со всеми потешался над недоумком. Нет бы отнять уворованное и церкви вернуть – а ведь была такая мысль, но скользнула в сознании и пропала. Все мы задним умом крепки. Столько лет прошло, а совесть гложет. Не любит Антон воров, да и кто их на Руси любит?

Что было, то было, того не отнять. Не отсыхают воровские руки. Не все царапины душа заживляет. Теперь вот как повернулось – поселился Антон напротив церкви. Хоть и по разные стороны существуют, а на одной улице. И было странно, удивительно услышать ее и по-детски обрадоваться: надо же, колокол звонит!

В последнее время он все чаще просыпался с нехорошим сердцем. Допоздна засиживался над рукописью, нещадно травил себя куревом и крепким кофе. Заработавшись, долго не мог заснуть. Кажется, едва смежишь веки, а утро уже будит скрежетом трамвая на повороте, взвинчивает нервы радиогимном или воем тревожной сигнализации. Впервые разбудила его ясная, нежная, отвычная слуху музыка. Оттого и тихая радость растворилась в сердце. Правда, чему радоваться-то – ничем ее не заслужил.

Торопливо одеваясь, Антон никак не мог взять в толк – что это за великий престольный праздник случился, чтоб в его честь велено было тихонько отзвонить? И в таком чудном настроении отдернул шторы и глянул в окно. В надежде увидать толпящийся у церкви народ, как это случалось на Пасху. Но церковный двор был пуст, а улица недвижима. Лишь ветер гнул тонкие ветви тополей.

Стоял тот недолгий перед восходом солнца час, когда земля еще густо окрашена синими сумерками. Но уж поверх их лег тонким слоем малиновый отсвет. Подкрасил свекольным соком пепельные стены домов, глянец оконных стекол, истертый асфальт и матово мерцающие трамвайные рельсы. Не пристал лишь к одним белым стенам церкви. Высоко вознеся луковицы куполов, она сама подсвечивала платиновое небо.