Александр Семенов - Вольные кони

Василий, улучив момент, подсаживается поближе к гостю. Володька, промявшись с дороги, не стесняясь, уплетает за обе щеки. Отощал на казенных харчах, да и то – бобылем живет.

– Может, того, по рюмочке? – покашливая, предлагает Василий.

– Да ты что, дядя Вася, – изумляется Володька, – я же за рулем!

– Ну это я так, для смазки разговора, – смущается тот и поворачивается к Валентине: – Ты бы, мать, шла, помогла собраться Наталье.

Отослав жену, с минуту молчит, сцепив тяжелые ладони, дожидается, пока Володька доест яичницу и говорит:

– Такие вот дела… Куда мы ее не возили, как не лечили, все попусту. Теперь, парень, на тебя одна надежда. Ты уж не откажи…

– Угу, – с готовностью перебивает его Володька, – не впервой, не беспокойтесь, доставлю в целости и сохранности.

– Да погоди ты с целостью и сохранностью, – досадливо морщится Василий. – Не о том разговор. Я тебе обскажу. Мы когда на юге ее лечили, один врач посоветовал, ну, чтобы она родила, в общем. Так и сказал: мол, бывает, отходит дурь-то после родов. От нервного потрясения. Так ведь и верно – это же у нее не наследственное. В нашем роду чокнутых никогда не было, ты не сомневайся.

– А что мне сомневаться, я верю, – вставляет Володька и берется за стакан.

– Так это, мы тебя выбрали, – мнет Василий свой подбородок, трещит щетиной. – Она, дикошарая, окромя тебя, никого к себе не подпускает.

– Погодь, дядя Вася, что-то я не совсем тебя понимаю, – медленно произносит Володька и отставляет стакан. – Ты, надо понимать, к тому клонишь, чтобы я ей ребенка сделал? – округляет он доверчивые глаза.

– Ну а кому же еще, едреня феня, – облегченно выдыхает Василий, довольный его понятливостью. – Ты уж постарайся, век тебя не забудем. Мы с Валентиной еще в силе, поднимем мальца. А там, глядишь, и Наталья оклемается.

Лицо Володьки багровеет. Он испуганно смотрит на Василия.

– Да это как же, дядя Вася, разве так можно, – растерянно бормочет он. – Что я, подлец какой, чтобы ее обидеть, она и так обиженная. Нет, не могу и не буду.

– Я же не жениться тебя заставляю, почему ты понять нет можешь. Не родит она без тебя, разве не знаешь? – как ребенку втолковывает ему Василий. – Один ты и способен всех нас осчастливить.

– Нет, – неожиданно твердо отрезает Володька. – Я после этого не смогу людям в глаза смотреть, дураков нет, сразу поймут, скажут, что я на дурочку позарился. И так-то несут что попало.

Василий не ожидал такого напора. Себя сумел убедить, а уж Володьку, посчитал, сумеет уговорить. И сразу не отступился, протянул дрожащим от унижения голосом:

– По-человечески тебя прошу – помоги, не дай девке сгинуть. У нее нутро целое, родит и оживеет.

Горит огонь в груди, стыд полыхает, и ровно темная пелена застит белый свет – дожил, родную дочь предлагает. Через себя перешагнул, а ее не берут.

– А если нет, а если дурачок родится. От меня, – хриплым голосом выговаривает Володька. – Нет, я еще из ума не выжил.

Василий потерянно молчит, сказать больше нечего, после всего высказанного остается только в обморок упасть. Или сердце горлом выскочит. Володька это молчание понимает по-своему, вскакивает, натягивает фуражку и выбегает во двор. Мотоцикл его на холостом ходу скатывается по косогору, стреляет выхлопной трубой и, набирая скорость, несется по улице.

– Упустил парня, старый черт! – прилипает к окну Валентина. – Что ж теперь делать будем?

– Ничего не будем, – угрюмо отвечает Василий. – Сам отвезу Наталью в больницу. Не получился у нас разговор.

Закуривает папироску, и вроде легче становится на сердце – что тем все и закончилось. Из светелки в горницу идет собранная в дорогу Наталья. Ищет глазами Володьку, не находит, но и тени тревоги не отражает ее безмятежное лицо.

– Володя вышел, сейчас будет, – монотонно повторяет она.

– Будет, будет, – вторят ей родители. Как объяснить, что, возможно, она его больше никогда не увидит? Обманывать сил нет.

День за окном наливается безумным зноем. Воздух сух и горяч. Василий возится во дворе с мотоциклом. Валентина беззвучно плачет, отвернувшись от дочери. Одной Наталье весело, беззаботно бродит по избе. Ждет.

На рассвете по холодному и гулкому небосводу проплыл слабый колокольный звон. Дон! – робко потревожила утреннюю тишину печальная медь. Дон! – донеслось чуть позже. Антон, не открывая глаз, вслушался: неужто показалось? И пережил еще несколько томительных мгновений, прежде чем заново отковалось: дон-н! – на этот раз чище, тоньше, прозрачнее. Неведомый звонарь с трудом раскачивал тяжелый язык колокола, а тот непослушно ворочался, силился сказать, как умел, на всю округу, да не мог – отвык.