Александр Семенов - Вольные кони

– Наверное, голодный я, – прислушался он к себе, склонив голову, – пока не выпью, никакого аппетита. Составишь мне компанию или удалишься в гордом одиночестве?

– Отчего не составить. У меня тоже с утра маковой росинки во рту не было.

Михаил щелкнул пальцами и у его плеча тут же вырос официант и распахнул перед ним меню в кожаном переплете.

– В нашем элитном ресторане, – неторопливо переводил он на русский язык меню, – вы можете заказать все, что вам угодно, любое блюдо из речных рыб, а также разнообразных морских гадов.

Поднял глаза на застывшего у плеча официанта и что-то быстро, Дмитрий не успел уловить, спросил по-французски. Гарсон важно кивнул головой.

– Утверждает, что и впрямь все. А вот мы его сейчас проверим. Омуль на рожнах, – произнес он по-русски и облизнул пересохшие губы.

Официант умоляюще посмотрел на гостя и пожал плечами.

– Омуль на рожнах, – четко выговаривая каждое слово, повторил Михаил.

– Минуточку, – в замешательстве ответил официант и исчез, чтобы вскоре появиться в сопровождении солидного распорядителя.

– Есть проблемы? – любезно осведомился господин. – Я немного говорю по-русски, у нас теперь бывает немало гостей из России. Думаю, что совместными усилиями мы легко устраним недоразумение. Наши повара действительно способны приготовить любое рыбное блюдо. Например, расстегай, – с видимым удовольствием произнес он. – Я бывал в Москве, изучал русскую кухню и знаю ваши вкусы, – добавил он все с той же вежливой улыбкой на губах. – Уверяю вас, из нашего ресторана еще ни один клиент не уходил, как это по-русски, не солоно хлебавши? Но что за такое блюдо – омуль на рожнах?

– Проще не бывает, – произнес Михаил, отсутствующим взглядом провожая бесплотно скользнувшую за окном птицу. – Выбираешь из свежего улова крупных тугих омулей, потрошишь, пластаешь, изнутри натираешь крупной солью, и нанизываешь на рожна. Еще надобно проследить, чтобы дерево не смолистое попалось, иначе рыбу горечью испортишь. Рожна наклонно втыкаешь вокруг костра, и ждешь, пока омуль поджарится до золотистой корочки. Вы точно ничего не перепутаете? – строго поинтересовался он у обескураженного господина и продолжил: – А как начнет потрескивать да брызгать соком на угли, стало быть, готово, – голос его дал слабину. – Но это не все, надо еще чтоб волна накатывала на берег, билась о камень, студила лицо. И ночь была ясная звездная, и где-то далеко одиноко, щемяще так кричала чайка.

Михаил отрешенно смотрел на метрдотеля.

– Не огорчайтесь, месье, рецепт этого блюда вам не найти ни в одной кулинарной книге, – произнес он, наконец, на любезном французском, обнаружил в своих руках пухлую тисненой кожи папку и медленно положил ее на стол.

– Нет, так ни за какие деньги не купишь. А я дорого бы заплатил, за один лишь запах омуля. Так явственно его помню, ажно голод разбирает. А ведь было, все было, и враз – никого и ничего. Будто волной смыло. И уже никогда не будет, – растягивая слова, отчужденно вымолвил он.

Протянул с такой тоскливой силой, что если в тот час на далеком байкальском берегу полыхал под гранитной скалой рыбацкий костерок, верно, дрогнуло, взметнулось и распалось на языки пламя, рассыпая во тьме колючие искры.

Легкая судорога прошла по левой стороне его окаменевшего лица. Дмитрий вдруг испугался, что вот еще секунда, и Михаил уронит лицо в ладони, заплачет навзрыд. Но через невыносимо долгую тягучую минуту он резко вскинул голову, остановил на официанте твердый властный взгляд, и сухим четким голосом сделал заказ.

В жизни, ни до, ни после, не пил Дмитрий такого терпкого белого вина, отдающего сладкой горечью эльзасских виноградников.

Птица ли вскрикнула в вечереющих травах, камешек ли скатился по склону, да только очнулся я. И тут же ласково прозвучал во мне нежный голосок сынишки. Он играл неподалеку, среди розовых островков богородской травы, в игру нам, взрослым, уже неведомую. Рассеялся туман забытья. Светло и спокойно стало на сердце. Почудилось: стороной минули отпущенные на мою долю несчастья, растаяли в медовом свечении угасающего солнца. Остались тепло да радость. И впредь будет так.

А до того томилась душа. Отчего, и сам не знал. Но будто холодный обруч оковал грудь, стеснил дыхание – и сразу мысли вразброд, и чувства не в лад, и глазам не мил белый свет. И было взяла досада – уж не город ли, оставленный мною на время, допекает, требует обратно. На что лишь горько усмехнулся – город и без меня жил припеваючи. Незнакомая тоска уколола пронзительно – живи там, где родился. Среди этих ковыльных степей, голых сопок, на продуваемой всеми ветрами земле. А не на стороне, где едва прижился, пустил корешочки, а уж как заморозком прихватило виски. Да пока не застынешь, не узнать, что согревает. Никто не гнал из отчего края, не выпихивал за порог – иди, ищи кусок хлеба, может, где он и слаще. На себя обижайся, что не пригодился, где родился. Ворохнулось сердце: потому тяжко, потому душно.