Александр Семенов - Вольные кони

– И откуда ты только взялся такой разносторонний, – вздохнул Дмитрий.

– Способный я. Сызмальства все на лету схватывал. Помню, в школе мне учебник по математике не понравился, так я переделал его под себя. По нему и выучился. Между прочим, академию с красным дипломом закончил. За границей спохватился, что иностранных языков не знаю. Никогда особой надобности в них не испытывал, а нужда заставила, в два счета освоил. По-французски говорю свободно, а по-немецки даже думаю. Тут иначе нельзя, если хочешь вести успешный бизнес. Наученный горьким опытом, капиталы свои я с умом вложил. В производство медицинской техники. Но с Россией не работаю, осталась во мне опаска, – откинулся он на резную спинку тяжелого кресла. – Я тебе все никак историю своих приятелей не доскажу. Год назад вот так же случайно познакомился с ними, соотечественниками из Питера. Азартные ребята, круче меня в казино деньгами бросались. Доигрались… Уж на что я волк битый, а и мне сумели глаза отвести. Поверил им. И только сегодня раскрылись глаза. Все это время они тут средства, выделенные государством на закупку оборудования для больниц, проматывали. И ухитрились все, до копейки, на себя потратить. От глупости или от жадности – понять не могу, да и не хочу. Как и не осуждаю, кто я такой, чтобы осуждать, – выдохнул он и умолк.

– Можно ли, нельзя ли, а пришли да взяли, – подумал Дмитрий вслух.

Вечерело. Ветер усиливался, волны на озере несли изогнутые белые гребни. Сырая мгла все плотнее затягивала противоположный берег, и сквозь нее едва просвечивались огни швейцарских городов. Иссяк разговор, да и столько уже было сказано всего, столько тяжким грузом осело в душе, что Дмитрий был рад молчанию. Сидел, делал вид, что рассматривает нанесенный на стекло матовый контур белого лебедя, шумную разнородную публику, прячущуюся за тонкими стенами от непогоды.

– Туман, какой туман, – тихо произнес Михаил, глядя в укутанное белесой пеленой темное озеро. – Тупик какой-то, ничего даже не блазнится. Ведь даже в тюрьме есть вполне определенный смысл – ожидание свободы. А тут полная бессмыслица. Знаю, что не поймешь меня, но все равно скажу: с моей смертью исчез целый мир. Вернее, он стал иным, не лучше и не хуже прежнего.

– Это не мир, а ты стал другим, – возразил Дмитрий, испытав на мгновение какое-то мстительно-торжествующее чувство, от которого захватило дух и тут же стало стыдно. – Нас там сильно пошатало, да мы же на своей земле и на своих ногах, устояли. И теперь уже не упадем.

– Ты сам-то веришь в то, что сказал, – шелестящим голосом спросил Михаил, – или только хорохоришься?

– Надеюсь, – коротко ответил Дмитрий.

– Лучше бы мы в казино поехали, – помолчав, сказал Михаил, – развеялись… Что-то муторно мне от наших разговоров сделалось. Мечта у меня есть заветная. В казино этом знаменитом куш сорвать. И дело не в деньгах, вовсе не в них, доказать хочу, что еще могу подмять под себя удачу.

– Не наигрался еще? – на мгновение Дмитрию жалко стало его.

– Скучно мне жить просто, без азарта, без охоты. Да и какой живой человек мечтой себя не тешит. Ты вот ты, например, о чем мечтаешь? – произнес он шершавым голосом.

– Съездить в одно местечко близ Цюриха, Цолликон называется, – не раздумывая, ответил Дмитрий, и не удивился тому – эта мысль занимала его едва ли не с первого дня пребывания здесь, – побывать на могиле Ивана Ильина.

– А кто он тебе? – удивленно спросил он. – Родственник?

– Можно сказать и так… Великий русский философ он.

– Не слышал даже. Какая-то совсем уж неказистая у тебя мечта… Отсюда же рукой подать, сел на авто, несколько часов и ты в Цюрихе.

– Легко сказать, у меня швейцарской визы нет. Видно, не судьба, – вздохнул Дмитрий.

– И это все, предел твоих желаний?

– Почему все, еще мечтаю, чтобы прах этого человека упокоился, наконец, в родной земле.

– Тебе-то зачем это надо? – с подозрением осведомился он.

– Почему мне, это всем надо, – и спохватившись, поправился, – нам, русским. Хватит быть в рассеянии, пришла пора собирать всех вместе.

– Наверное, мне тебя уже совсем не понять, ты еще дальше от меня, чем я думал, – протянул Михаил.

С русского человека, как с луковицы, слой за слоем шелуху сдирают, добираясь до таинственной сердцевины, а когда сорвут последнее, обнажится горькое.

Хрупкий бокал опустел, и Дмитрий осторожно отодвинул его от себя. Михаил допил свой можжевеловый напиток, но, казалось, не захмелел ничуть, лишь скулы резче обтянуло сухой, будто обветренной кожей.