Евгений Мороков - Отчаянный марафон

— Чего ты так паришься по этому поводу? — меня вся эта история не особо трогала. Мне не было никакого дела до геев, лесбиянок, проституток, трансов и прочих неординарных личностей. Каждый строит свой храм, и молиться в нем остальным необязательно.

— Да потому что скоро нормальных парней не останется. А мне ведь хочется замуж. Хочется семью и все такое. Господи, я сама себя не узнаю.

Мы зашли обратно в кафе, где началась суета, кто-то просил счет, собирался домой, Андрей зазывал всех в кальянную. Оплатив счет, мы начали собираться домой. Лиза хотела поехать на метро, а затем на такси. Я же предлагал метро и электричку. Так было дешевле, а в кармане оставались последние четыре сотни. По дороге к метро мы разругались с Лизой, она ненавидела электрички, а я не видел смысла тратить деньги, если есть возможность сэкономить. Двери вагонов открылись, мы разбежались в разные стороны. Она с ребятами в сторону Охотного ряда, переночевать у родителей, а я один на Комсомольскую в пустую квартиру.

У автоматов стоял караул из двух бомжей. Я накормил железного монстра полтинником, билет вылетел через несколько секунд. Посыпалась сдача из двадцати рублей.

— Уважаемый, извините. — Кислый запах настоявшегося пота ударил мне в лицо.

— Берите сдачу. — Его грязная рука облизывала дно, собирая каждую монету, как дети, забирающие вазу с конфетами в канун Нового года.

Несколько мужиков торчали на лавочках у фонтана, разливая водку в белые стаканчики. Алкоголь грел их тела, но мороз лишал их пальцев на руках. Очень часто у алкашей руки усыпаны язвами, гнилыми ранами. Ногти на руках чернеют и грубеют. Они этого не замечают или просто не хотят видеть. Мир лишил их чувств, оставив только ломку.

Электричка отправлялась через две минуты. Запрыгнув в последний вагон, где воздух пропитан мочой и дерьмом — аромат, заставивший скривить меня лицо и двинуться в следующий вагон.

Свободных лавок оставалась уйма, присев у окна, протянул ноги в надежде найти удобную позу для получасового путешествия. Женщина объявила, что поезд проследует без нескольких остановок, до которых мне не было дела, и мы тронулись.

Внутри меня скрипели весы Фемиды. Острое лезвие проникало внутрь всех органов. Электричка набирала обороты, пытаясь скинуть меня с моста. Сожаление засело в голове. Почему я пошел на принцип? Почему не поехал на такси? Да плевать на деньги. Они являлись всего лишь предлогом. Мы очень редко уступали друг другу в пустых мелочах, отравляющих наши отношения. Мне захотелось выйти на следующей станции, вернуться обратно, остановить поезд. Так это глупо и эгоистично, отстаивать мелкие принципы, теряя хорошие вечера.

Пухлый бородатый мужчина с гитарой на спине зашел в вагон. Маленькая тканевая сумочка повисла у него на левом плече, ремешок натянут, гитара в руках. Пальцы пробежались по струнам, он сыграл одну октаву, проверяя инструмент. Обычно у гитаристов вытянутые пальцы, с длинными ногтями на правой руке, но у него ничего такого не наблюдалось. Пять сарделек с приплюснутыми ноготками пошли в бой. Он играл блюз, играл его хорошо. В живую редко когда удавалось такое увидеть, тем более бесплатно. Единственный минус всего этого — язык, на котором он пел. Русские слова не укладываются в голове, они чужие для музыки вечного одиночества и отчаяния. Он заходил на второй припев, а я жалел, что этого не слышит Лиза. Она обожает джаз и блюз, еще больше она обожает самородков, играющих настоящую музыку.

Компания, сидевшая впереди меня, хлеставшая пиво из жестяных банок, начала рукоплескать, затем дамочка попросила сыграть The Beatles. Они угостили его банкой, он аккуратно поместил ее в сумку, затем пошла игра, это была песня «Oh, darling». Вокал давался ему тяжело, зато игра была превосходная. Я без сожаления кинул ему в сумку две сотки, оставляя себе сотню, чтобы добраться завтра на работу. Мысль о завтрашнем дне отравляла мозг, таким далеким был этот день, таким несуществующим, словно не мне предстояло вставать в шесть утра и гнать на проклятую работу, а кому-то другому, тому, кто мне об этом говорил, кто работает, а сегодня я не работаю. Безработный на сутки не может оставаться безработным всегда.

Мы приближались к станции, где живут родители Лизы. Тоска и ненависть к себе проявлялись все больше. Фонари появлялись на горизонте, а я не знал, что делать. Выходить или нет, есть ли вообще в этом смысл? Двери открылись, надо выбегать, надо вставать, надо, но я этого не сделал. Страх и неуверенность прибили меня к сиденью.