Александр Бушковский - Рымба

Тяжелые нынче настали времена, конец века. Они, времена эти, никогда легкими в Рымбе не были, но как матушка-царица померла да как сел на трон сынок ее нелюбимый Павлуша, так конец света и приблизился. И вроде бы мужику послабление вышло, барщину в три дня ужали, а заводчик слышать этого не хочет, царского указу не слушается. За жалобы – кнут, за провинности – колодки. С такими реформами народишка в деревне и вовсе не осталось. Кто в теплые губернии подался, кто в город, а кто безвестно сшел. Избы впусте стоят, как при смуте.

Все почему? Не хозяин государь своему слову. И не потому, что от него отказывается, а потому, что не имеет сил его держать. Подданных всех сословий против себя настроил. Дворян вольностей лишил, армию замуштровал, купцам воздуху убавил. Крестьян разбазарил-раздарил, всех в итоге обманул, и все шишки на деревню. У нас обычно как в России? Желали улучшения – добились саботажа. Вся держава царем недовольна.

Вот остались Прокоп с Марфой одни во всем доме. Дети выросли, разъехались вместе с внуками. Раз в году, на Троицу, объявятся да в другой раз – на Покров. Бывает изредка и на Пасху, но это если лед к тому растает. Когда подарков привезут, когда урожай соберут, а совсем уж счастье редкое, если похристосуются. Некому у Марфы хозяйство принять, у Прокопа мастерство перенять.

Однажды с этакой печали взял да и выковал Прокоп топор. Хоть силы и не те уже, а расстарался. Решил, видать, себе что-то доказать. Может, то, что рано еще списывать его на живодерню. Или Марфу удивить хотел, обрадовать. Но скорее всего, старый топор где-то оставил, а то и вовсе потерял, но где, не может вспомнить. Память, она ведь, как слух или как зрение, острее не становится.

Все утро в кузне меха над горном качал, молотом стучал. Закалил, остудил, в тряпицу завернул, понес в сарай затачивать, топорище насаживать. После хотел Марфе показать. А она уже сама из сеней трёснет [24] Трёснет – кричит ( обонежский диалект ). . Помочь чего-то просит. Вздохнул Прокоп, положил тряпицу с топором на пень возле поленницы и заковылял жене помогать. Принес с берега воды на коромысле.

– Теперь дровишек принеси, Прокопушка! – кричит она ему из хлева, а сама козу доит. – Опару поставлю, хлеба испечем.

Пошел за дровами. Поднял на руку большую охапку, сил не рассчитал – в пояснице стрельнуло. Потемнело в глазах, за пень запнулся, рассыпал дрова по двору. Чертыхался так, что Марфу испугал и у самого в ушах зазвенело, в глотке серой запахло.

– Ладно, ладно, не ругайся! – просит супруга. – Бесов не зови!

– Отстань, Марфутка!

Отдышался дед Прокоп, собрал поленья по двору, отнес помаленьку в избу, бросил у печи. Сел в горнице к столу – а стол у окошка, – на локти оперся и стал на воду глядеть. Покряхтел, покашлял, поясницу почесал – успокоился. Повздыхал, призадумался – загрустил, опечалился. Вернулась из хлева жена, стала тесто месить. Прокоп кручинится, ее не замечает.

– Чего смурной такой, а, дед? – спрашивает на ходу Марфа. – Спина ноет?

– Ладно бы спина, – ворчит через время Прокоп, – душа ноет.

– Не соскучишься с тобой, Прокоп! – смеется та. – Полвека живем, и каждый день новости. Теперь вот душа объявилась, а раньше не верил в душу…

– Что за язва ты такая? Скоро помирать, а ты все издеваешься. Да, раньше не верил, а теперь вот тоскливо стало! Кто его знает, что за гробом будет? Вдруг и правда она есть, душа эта твоя? Что смотришь хитро, улыбаешься?

– Что за гробом будет, говоришь? Ты-то знаешь, во что я верю, а вот если…

– Ладно, хватит зубы мне заговаривать! Я скорей уж в нашу душу, стародавнюю, людиковскую поверю…

И пошел на двор доделывать топор. Глядь, а тряпицы с топором на пне-то и нет. Вернее, тряпица есть, но пустая – озерным ветерком ее по двору волочит, а самого лезвия не видно. Ходил-бродил по двору Прокоп, а топора своего так и не обнаружил. Куда мог деться? То ли домовой припрятал, то ли взаправду бесы эти Марфушкины шалят. Вернулся в дом, мрачнее прежнего к окошку сел.

Дома печь Марфуша топит, опара в кадке подымается.

– Что опять неладное, Прокопушка, стряслось?

– Совсем я, Марфа, из ума выжил, – бурчит в ответ Прокоп, – все утро в кузне топор ковал, а теперь найти его не могу. Куда подевался? Домовой унес, что ли?

– Ох, дружок ты мой, не выжил ты из ума! – всполошилась Марфа. – Я сейчас!

Она выбежала из дому и сразу же вернулась, протирая топор полотенцем:

– Не сердись, дорогой! Когда ты дрова в дом таскал, я тебе помочь хотела да и наступила на него. В грязи лежал. Сослепу не разглядела, что он новый, – чую, неточеный. Думала, старый, негодный, вот и запихнула его в щель под дверью в хлеву. Там ведь засов сломан, коза выскакивает, лови ее потом! А топор как раз лег, плотно подошел, Милка уж не выскочит…