Александр Бушковский - Рымба

Как-то раз послала Илва Лизу с Линой на луга отнести Ваньке-цыгану киселя и рыбника. Заодно лошадку нашу, Звездочку, проведайте. Старшая сестра взяла младшую за ручку, в другую руку узелок, и пошли девчоночки дорожкой хоженой за околицу на лесные поляны. Вся детвора в деревне знала, в какой стороне искать табун. Вечера светлые, без ночи в утро переходят. Заблудиться мудрено.

Но на беду зацвел в лесу ландыш. Нежный, бледный, как жемчуга на ниточке в той сказке о царевне, что баба Люба сказывала. Цветочек за цветочком: один, другой, третий! Венки плетутся – пышные да на бегу. И нет чтоб оглянуться! Остановились сестры, только когда цветы спать собрались и головки в траву склонили.

Смотрят, а вокруг лес незнакомый, синева под кустами и тропы не видать. А меж кронами деревьев с неба звездочки блестят. Небо желтое, темное, как молоко топленое, а они блестят, острые, три штучки. Испугались сестрички, сели на хвою под ель и друг к дружке прижались. Младшая от холода тихонечко заплакала, старшая ее обняла. Месяц май у нас нежаркий, может и снежку подкинуть. Если честно, июнь тоже еще не лето…

Илва с Митей ждут-пождут, а что-то дети не идут, домой не торопятся.

– Сейчас выломаю вицу и, как телят, их от Цыгана погоню! – рассердилась мать.

– Может, с Ванькой на костре корки от рыбника жарят? – засомневался Митрий.

– Он бы их уже давно домой отправил, – возразила Илва, – ночь на дворе.

Пошли искать. Нашли Цыгана одного у костра, всполошились все. Ванька быстро коням ноги спутал, Волчка взял и ушел в лес босиком, в одних портках холщовых. На развилке двух тропинок крест из веточек воткнул. Утром, когда остальные мужики уже берестяные факела безнадежно погасили, привел в деревню Лизу, а Лину вынес на руках. Уж и плакали мамка с бабкой, обнимали девочек, целовали Ваньке руки, а он только мычал да ухо к Малинкиной спине прикладывал, что-то слушал.

Неспроста, видать. Простудилась Лина, заболела. Вся в жару лежит в избе, со свистом дышит, а из спины, между лопаток, чирей лезет. Как уголь под кожей тлеет, кости детские печет. И шептала над ним Илва, и снадобьями мазала, а он все растет. И поила дочку отварами да настоями, а та все бледнеет да худеет, под глазами карими тени засинели, виски запали-потемнели. Губы обескровели.

На ту нужду пришел в субботу Ванька-цыган. По такому случаю надел рубаху, всю в заплатах. Привел Волчка и Мирью толмачом. Лина на перине без памяти лежит. На Илве лица нет, Лиза испугана. Петька с Тимохой смурные сидят, а Митрий и вовсе уж бражки хлебнул. Прогнать ее чтобы, тугую печаль.

– Можно, говорит, я попробую? – спросила за Цыгана Мирья.

Закрыла Илва лицо руками, а Лиза расплакалась. Ванька стал готовиться. Вынул из-за пазухи маленький стаканчик толстого стекла, рядом с Линой на лавку поставил. Потом достал из ворота рубахи цыганскую иглу, черную и длинную, как ночь без луны. На лучине кончик иглы накалил докрасна. Заголил ребенку спину – боязно смотреть. Под бледной кожей на худенькой спине гудит лиловое яйцо гусиное, слабую жизнь высасывает.

Перекрестился Ванька, ребенка тоже закрестил, прицелился и воткнул жало иглы глубоко в зрачок чирея. Даже не пискнула Лина, словно и не чувствует. Только семья вздрогнула. Выдернул Цыган иглу, взял стакан вверх дном, лучину горящую в него сунул-вынул и накрыл им гнойник. Прижал слегка.

Вздуло чирей внутри стакана. Натянулась кожа тонкая, посинела дочерна. Вширь прокол раздался, и вытолкнуло гнойный шар в стакан, до краев его наполнило. Подхватил Иван стакан, выплеснул за печку. Темную кровь со спины чистой тряпицей вытер. Повернулся к Мирье.

– Велит подать сметаны ложку! – толмачит Мирья.

Метнулась Илва, принесла сметану. Цыган намазал ею спину девочки, смешал с сочащейся из ранки сукровицей. Щелчком пальцев подозвал Волчка. Подвел его облизать сметану, что-то промычал.

– Сколько? – недоверчиво переспросила его Мирья и перевела: – Говорит, сорок лекарств на языке у собаки.

Волчок слизал сметану со спины ребенка и послушно лег у босых ног хозяина.

– Мама, дай водицы! – вдруг тихо прошептала Лина.

Пока Илва поила дочь, обняв ее и взяв на руки, Мирья переводила мычание Цыгана:

– Завтра воскресенье. Пойдешь в храм и причастишь девчонку. Если нет, я сам приду и силой отнесу. Потом мой святой водой. Хочешь, Волка позови. Пусть лижет. Лучше станет…

Илва так и сделала. Отнесла Малинку на причастие. Взяла у отца Моисея святой воды. Несколько дней Волчка сметаной баловала. А через неделю, когда дочь поправляться стала, и сама на исповедь пошла…»