Александр Бушковский - Рымба

– Спасибо на добром слове, – хмуро усмехнулся Слива и взял в руки бутыль.

– Только есть у меня к тебе одна просьба. Подарю я тебе этот стопарик. – Манюня протерла краем полотенца небольшой граненый стаканчик толстого стекла и подвинула через стол Сливе. – А ты мне побожишься, что алкоголь пить будешь только из него. Верующий?

– Ну, так… – сморщился Слива. – Опасаюсь.

– Раз крест носишь, правильно делаешь, что опасаешься. Ну как, согласен пить из этого стопарика?

– А в чем подвох-то?

– Да нет подвоха никакого. А вот тебя к нам в Рымбу неспроста закинуло. И церковь погорела тоже неспроста. Беда большая случиться может. Володьке ведь что в лоб, что по лбу, он Фома неверующий. Митька тоже. Любаша баба славная, да вот выросла у агарян в горах, сердцем, вишь, пока не дошла, не верит. А дети – они дети и есть.

Манюня замолчала, и Слива ждал, что еще она скажет.

– Тебе небось Володька уж наплел, что я ведьма, а?

– Да так… – Слива замялся. – Не верю я в эти сказки.

– Ну и правильно. Брехня это. А большой беды все же надо опасаться. Сам знаешь, береженого Бог бережет, а небереженого что?

– Конвой стережет, – ответил Слива, выдернул пробку из бутылки и плеснул в стаканчик.

– Стакан этот не даст тебе ум потерять. Пей, да дело разумей. Понял?

Слива кивнул.

– А ну закрестись! – велела вдруг старуха, и Слива торопливо перекрестился.

– Вот и молодец, – похвалила его Манюня. – Теперь ешь, пей и ступай с Богом. Вот тебе еще носки из собачьей шерсти на дорогу. А то борода, как у лешего, а ноги босы…

«…Одолел царь Пётр шведа, и заводы оружейные да верфи корабельные на Севере не нужны стали. Зачахли по берегам заводики-то. Цеха остановились. Домны загасли. Причалы ивой да ольхой поросли. Люд мастеровой кто домой, в Рязань и Тулу, возвратился, кто с заводчиками на Урал перебрался. А кто и в наших краях остался.

Двадцать лет война стращала, как гроза без дождя. То близко загрохочет, то вдали молнией сверкнет. Однако отгремела, Рымбу не порушила. Даже и наоборот, вроде как отстроила. Так уж вышло, что с пустых заводов, с верфи захиревшей мужики рукастые, кузнецы да плотники, те, кто не у дел остались, вместе с семьями ушли лучшей долюшки искать. Прижились иные и на нашем острове, старые пустые избы починили, новые срубили.

И не они одни. Некоторые промысловики, те, что в заводы дичь и рыбу поставляли, тоже эти места облюбовали. Рыбачат уловисто. Из Поморья через остров стал теперь торговый путь идти. Прямо в новую столицу, что государь строит. Осенью, как лед встанет, туда обозы тянутся, а весной, пока не растает, оттуда.

А уж на то строительство народишку со всей России нагнано! Ему хоть рыбу, хоть птицу, хоть репу и лук – всё вези, всё сломтят, смолотят. Бывало, прасолы-перекупщики сами к нам жаловали, урожай, улов скупали, еще и наших мужиков нанимали. Чтобы те сани нагрузили, обоз собрали и в столицу отвезли.

Стали промыслы расти. Лодочники Лембоевы лодки шьют, гнут полозья для саней, бондари Степановы досочки для бочек тешут, ящики колотят, плетюшники Матвеевы корзины плетут. Надо же как-то товары возить! Кузнецы Николаевы гвозди, подковы куют, мужики-хозяева даже лошадок завели не по одной, извоз – прибыльное дело.

Да еще ячмень растет, лук-морковку бабы сеют, лен треплют, холсты ткут. Детвора рыжики собирает, а старики – боровики. Все вместе клюкву мочат, бруснику сушат, все в дело идет. Мельница, и та в Рымбе появилась.

Деревня помаленьку ожила, бабами и мужиками приросла, парнями и девками зацвела. Сваты приезжали аж из Устюга. Как ягодки, детишки народились.

Митрий с Илвой и детьми жить ушли в свою избу.

Петька и Тимоша, их приемные сыны, статными выросли молодцами. Широкоплечие и светловолосые, глаза стальные, носы курносые. Петька с отцом на отхожий промысел стал ходить, возы-обозы рыбные в столицу водить. А Тимофей с дедом Николаем уголь березовый жгут, мехами его продувают, болотное железо куют, окалину сбивают.

Дочери Илвы и Митрия, хоть и вовсе друг на дружку не похожи, росли дружно, не разлей вода. Илва, знахарка, Анну-Лийсу травами лесными от страха отпоила, а баба Люба со своим сердцем плачущим сказками разговорила. Ведь где любовь, там страх тает, как воск от огня. Оттаяла и Лиза, стала маме Илве помогать с маленькой Линой нянчиться, бабушке Лемпи тесто месить.

Всяк Анну-Лийсу по-своему звал. Дед Лизаветой, Митрий – Анютой, бабка и вовсе ягодкой. Братья Алисой, а Илва – нийте [19] Нийте – дочь ( саам .). . Младшую Лину все, не сговариваясь, звали Малинкой, за румянец, за карие глаза и губы яркие. Мы же, для краткости, Лизой и Линой будем их звать. И вот когда было младшей лет пять, а старшей, наверное, десять, случилась такая история.