Константин Минин - Своя правда

— В смысле? — все еще не понимая сути сказанного, переспросила мама.

Я понимала, что именно пытался сказать доктор, и с внутренним чувством облегчения ждала, когда он закончит свою фразу. Мое тело жаждало отдыха и сна, я не хотела лгать, и исход, в котором кто-то вместо меня расскажет маме всю правду, вполне меня устраивал.

— Я хочу сказать, что, судя по всему, Ваша дочь уже достаточно давно живет активной половой жизнью. И еще, раньше мне неоднократно приходилось видеть жертв изнасилования, у всех есть характерные повреждения, которых у Вашей дочери я не наблюдаю.

Не позволив маме вставить ни слова, он продолжил:

— Я думаю, Вам следует поговорить с дочерью, и попросить ее честно рассказать Вам все то, что на самом деле произошло с ней этой ночью, — закончил он мысль, глядя мне в глаза.

«Ну, спасибо! Ну, удружил! Мог прямо сказать: „Ваша дочь сама дала троим“. Нет же, он умничает! Пусть сама расскажет! Спросите дочь! И как, по-твоему, я ей это должна рассказать?»

Мама, медленно поворачивая голову, растерянным голосом, не до конца выговаривая слова, проговорила:

— Настя, это он что? Это он хочет сказать, что ты сама? Что ты с ними?

И не дожидаясь моего ответа, резко повернув голову, она наклонилась над столом и заорала прямо в лицо доктору:

— Да как Вы смеете! Прекратите нас оскорблять! Что за врачи в этой больнице! Кто Вас на работу взял! Вас гнать в шею надо, вы не врач! Вы шарлатан! Что Вы можете знать о моей дочери!

— Людмила Алексеевна! Я просто говорю, что результаты осмотра…, — попытался оправдаться доктор.

Мама не слушала и не слышала его. Мгновенно сменив гнев на уныние, она, глядя в пустоту, начала говорить.

В тот момент я уже во второй раз слушала ее рассказ, впоследствии обросший множеством реальных и выдуманных подробностей.

В отличие от маминого рассказа, услышанного мной в полиции, этот начинался со слов: «Вы должны нас понять».

Странно, и сейчас, и в дальнейшем каждый раз, рассказывая эту историю, она старалась излагать ее именно от нашего имени, избегая называть местоимения «Я», «Она» и мое имя.

* Мама *

Короткий звонок кухонного таймера оторвал Людмилу Алексеевну от просмотра очередного ток шоу, в котором плохие актеры по сценарию, написанному плохими авторами, пытались изображать настоящую жизнь настоящих людей.

Просмотр телевизора составлял основную форму досуга Настиной мамы, ей нравилось порождаемое ими приятное ощущение наполненности головы пусть и чужими, но все-таки мыслями. Думать свои мысли она, кажется, уже давно разучилась.

Упустив момент вовремя выйти из «декрета», она оказалась запертой в коробке собственной квартиры, ее жизнь превратилась в бесконечный цикл повторяющихся операций, нацеленных на удовлетворение естественных потребностей ребенка и мужа.

Она привыкла отождествлять себя с Настей и жить отражением ее жизни. Но дочь по мере взросления все больше отдалялась от матери и в какой-то момент многочисленные герои сериалов и дневных шоу заменили ей общение.

Людмила Алексеевна, взяв правой рукой прихватку, левой открыла дверцу духовки. В ответ на небольшое усилие навстречу ей, противно скрепя металлическими краями, выполз противень, неся на себе очередной ее шедевр. Она была убеждена, что печет торты, пироги и сдобу, чтобы порадовать дочь, и все еще не решалась признаться себе в том, что сама съедала большую часть приготовленного.

Она привыкла к тому, что у нее больше не было талии, привыкла к необходимости покупать одежду «на вырост» и, спустя некоторое время, перешивать или выбрасывать ее. Людмила Алексеевна смирилась и приняла тот факт, что ее муж больше ее не любил и все чаще задерживался на работе.

В тот вечер она приготовила свой любимый яблочный пирог. Ароматы свежей выпечки и корицы мгновенно заполнили кухню и, чтобы быстрее остудить долгожданное лакомство, Людмила Алексеевна вынесла его на балкон.

Окунувшись в прохладную ночь, освещенную наполовину съеденным диском взошедшей луны, она замерла от внезапно посетившего ее осознания реальности.

«Надо же, так поздно, а Настя еще не звонила», — с ясной отчетливостью прозвучало в ее голове.

Поставив пирог на заранее приготовленный стул, она бросилась к телефону, нашла в записной книжке Настин номер и прижала прохладное стекло дисплея к уху.

Длинные гудки то и дело прерывались бесцветным женским голосом, оповещающим ее о том, что абонент не может ответить на звонок, СМС тоже осталось без ответа. С каждым новым неудачным вызовом ей все больше хотелось выкрикнуть в ответ надоевшему женскому голосу, что это не абонент, а ее дочь, но голосу это было безразлично.