Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

Несколько дней от Лутца ничего не было слышно, а в ночь с пятницы на субботу к нам в дверь постучали. Я уже лежал в постели у себя в подвале, но прекрасно слышал и сам стук, и то, как наверху из-за него переполошились родители. Будильник на тумбочке у кровати показывал час ночи. Я тут же бросился наверх. Родители, не зажигая света, притаились у себя в спальне. Хильди съежилась на кровати между ними. Снова раздался стук.

– Не открывай, – шепнула мама отцу. – Давай притворимся, что мы спим и ничего не слышим.

– Это вряд ли за нами. Эсэсовцы бы знаешь как в дверь молотили. Или, скорее, без стука взяли бы и высадили ее. Сиди здесь, я пойду посмотрю.

Отец завязал пояс халат и пошел открывать.

– Guten Abend [38] Добрый вечер! (нем.) , Зигмунд, – произнес незнакомый голос, когда отец отворил дверь. – Прости, что так поздно, но раньше меня могли увидеть.

– Ничего страшного, Лутц. Войди.

– Свет, наверно, лучше не зажигать, – сказал Лутц. – А то вдруг соседи решат, что у тебя тут подпольное собрание.

– Да-да, конечно, – согласился отец. – Давай, заходи.

В темноте он проводил Лутца в кухню, а там зажег настольную лампу, свет которой с улицы не был виден. Мама тоже надела халат, и мы втроем присоединились к отцу с Лутцем. Тот оказался высоким и грузным седеющим человеком в форме полицейского.

– Guten Abend , фрау Штерн, – сказал он и представился: – Дольф Лутц.

Он с легким поклоном протянул маме руку.

– Guten Abend , – ответила она и пожала ему руку.

– Простите за поздний визит. Как я уже сказал вашему мужу, я не хотел, чтобы соседи что-нибудь заподозрили.

– Конечно, – сказала мама.

– У тебя красивые дети, Зигмунд, – сказал Лутц, кивнув в нашу с Хильди сторону.

– Спасибо, – отозвался отец.

– Боюсь, ты бы не хотел, чтобы они услышали то, что мне сейчас придется вам сказать.

– У нас тут нет стен, – сказала мама. – И секретов друг от друга не бывает.

– Понятно, – сказал Лутц и тяжело вздохнул. – Новости у меня плохие. На той неделе ваш брат скончался.

Едва Лутц это произнес, мама пронзительно вскрикнула, как будто получила удар ножом. У нее подкосились ноги, но папа успел подхватить ее под руки. Вместе с отцом мы осторожно усадили маму на стул. Спрятав лицо в ладонях, она зашлась в рыданиях, протяжных и глухих, поднимавшихся из самой глубины груди. Я испугался, что маму могут услышать снаружи, но и речи не могло быть о том, чтобы попросить ее вести себя тише. Лутц стоял, растерянно потупив взгляд.

В конце концов мама сумела произнести сквозь слезы:

– Как?

– Подробности я выяснить не смог, – ответил Лутц. – А по официальной версии, он умер от дизентерии.

– От дизентерии?

– Да. И я вам глубоко сочувствую.

– Разве здоровый молодой мужчина может умереть от дизентерии?

– Что такое дизентерия? – встряла с вопросом Хильди.

– Это когда сильно болит живот и все время понос, – объяснил отец.

– Мне пора идти, – сказал Лутц.

– Да-да, конечно, – сказал отец. – Я провожу.

Лутц неловко кивнул маме и вслед за отцом направился к выходу. Хильди тихонько всхлипывала, свернувшись у мамы на коленях. Проводив ночного гостя, отец вернулся на кухню и положил руку маме на плечо.

– Ребекка… Мне ужасно жаль.

– Ты знаешь, а он действительно во все это верил.

– Во что верил?

– В коммунистические бредни про то, что все люди – братья и что рано или поздно наступят райские времена, когда у всех трудящихся всего будет поровну и вдоволь. Для него это было больше, чем просто политическая теория. Он в это по-настоящему верил.

– Да, я это знаю, – согласился отец. – Карл, Хильди… Идите, пожалуйста, спать. Уже очень поздно.

Мама поцеловала Хильди в макушку, та слезла с материнских коленей и пошла к себе. Я, поцеловав маму, спустился в подвал.

– Зиг, надо отсюда уезжать, – донеслись до меня сверху мамины слова.

– Конечно, – тихим голосом отвечал ей отец. – Конечно.

Только позже ночью, лежа в темноте у себя в сыром подвале, я окончательно осознал, что дяди Якоба больше нет. Мне было трудно поверить, что я больше никогда не услышу его заразительного смеха. Что мы с ним не посмотрим вместе ни одного американского вестерна. Что без него некому больше называть меня ковбоем. Что дядя Якоб, который так горячо поддерживал мое увлечение боксом, так и не увидел меня на ринге.

На следующий день мне предстояло выступать в Молодежном центре Формана в западной части города. Это было не официальное соревнование, а скорее серия показательных боев, которую Молодежный центр устраивал для своих членов. Неблих, мой секундант, когда мы с ним встретились утром, сразу заметил, что я чем-то сильно огорчен. Обычно мы с ним шутили и дурачились, чтобы снять напряжение перед боем, но на это раз мне было не до шуток.