Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

– Не хочу, чтобы мой сын спал в подвале среди крыс.

– Ребекка, во-первых, крыс там нет. А во-вторых, он уже слишком большой, чтобы жить в одной комнате с сестрой. Успокойся, мы нормально устроимся.

– Нормально мы не устроимся, – упорствовала мама. – А будем жить друг у друга на голове, как животные.

– Да пойми же ты наконец, что выбора у нас нет!

Сначала я обиделся, что меня отправляют жить в подвал, но потом сообразил, что этот вариант – лучший из возможных. Отец совершенно правильно сказал, что мне нужна отдельная комната. А заодно очень польстил моему самолюбию, назвав меня большим. Кроме того, аскетичная подвальная обстановка отвечала моему окрепшему по ходу тренировок представлению, что боксеру не пристал лишний комфорт. Хильди переселения в галерею ждала с нетерпением, как захватывающего приключения. До сих пор ей явно не хватало родительского внимания, а предстоящая жизнь в тесноте казалась ей чем-то вроде вечеринки, после которой компания подружек остается ночевать дома у одной из них.

На следующий день мы собрали самые нужные вещи и перевезли их в галерею. Мебель и скарб, который некуда было девать на новом месте, мы выставили на квартирную распродажу и известили о ней соседей по дому и по району.

– Вчера они были нашими соседями, а сегодня грабят нашу квартиру, – горько сетовала мама.

– Успокойся, никто нас не грабит. Если ты забыла, нам нужны деньги, – сказал отец. – А все эти вещи нам не нужны. Люди платят за них деньги и этим нам помогают.

– По-твоему, помогают, а по-моему, откусывают от нас по кусочку.

Не в силах смотреть, как без пяти минут бывшие соседи роются в любовно собранных ею за годы семейной жизни вещах, мама ушла в галерею – подмести, вытереть пыль и вообще прибраться. Я боялся, как бы она опять не впала в депрессию – это окончательно бы нас подкосило.

Я надеялся, что Грета, с которой мы после того злосчастного дня больше не виделись, тоже придет с родителями к нам на распродажу. Накануне вечером я пошел отнести ей поздравительную открытку и подарок. Но на мой стук никто не ответил. Мне показалось, что с той стороны кто-то посмотрел в глазок и бесшумно отошел от двери. Я тоже попытался заглянуть в глазок, но в него ничего не было видно. Постучав еще и не получив ответа, я положил открытку и коробочку с подвеской на коврик у двери. На открытке я написал: «Пусть исполнится все, чего бы ты в свой день рождения ни пожелала. С симпатией, Карл». Пожелание было совершенно невинным на случай, если оно попадется на глаза ее родителям. Тем не менее ни Грета, ни родители на распродаже не появились.

Когда покупатели разошлись, на пороге возник старик-старьевщик. Он дал отцу несколько сотен марок и погрузил нераспроданные вещи в запряженную осликом тележку. Потом мы с отцом и Хильди разошлись по опустевшей квартире окинуть ее прощальным взглядом. В комнате, в которой я прожил практически всю свою жизнь, обо мне напоминали только темные отметины на выгоревших обоях в тех местах, где раньше висели фотографии боксеров. Я безуспешно попытался прикинуть, сколько же отжиманий и приседаний я сделал за последнюю пару лет в отведенном для ежедневных упражнений свободном от мебели и вещей углу. Заливая комнату теплым вечерним светом, в окна светило солнце. А я раньше и не замечал, какая она у меня светлая. Мне как-то сразу расхотелось селиться в подвале, который, как я теперь понял, гораздо больше походил на тюремную камеру, чем на жилую комнату.

– Карл! – позвал меня отец.

Они с Хильди с угрюмыми лицами ждали меня в прихожей. Отец пропустил нас вперед, а потом вышел сам, оставив квартиру открытой нараспашку. Меня сначала удивило, что он не закрыл за собой дверь, но потом я сообразил, что отец это сделал нарочно, как бы показывая, что старая квартира больше не имеет для нас никакой ценности. Что отныне это просто бездушные стены и двери, а не жилище, которое надо беречь и холить. А еще, как мне показалось, распахнутая дверь должна была послужить напоминанием или даже укором для бывших соседей, с чьего согласия нас так просто взяли и вышвырнули вон.

На улице я обернулся посмотреть на окна квартиры Хаузеров в надежде хоть краем глаза увидеть Грету. В окне гостиной кто-то придерживал рукой занавеску. Но прежде чем я успел рассмотреть, кто это был, рука исчезла, и занавеска закрыла окно.

Отец велел мне догонять их с Хильди, и я пошел за ними по направлению к нашему новому дому. Еще какое-то время я надеялся, как на чудо, что Грета выбежит из подъезда и, подобно героине американского фильма, кинется мне в объятия. Представлял, как мы, крепко обнявшись, клянемся дождаться друг друга. На самом дне кармана я нащупал и до боли сжал в кулаке подвеску-клевер – последнее, что у меня оставалось от нее. Но сколько бы я ни цеплялся за наше с Гретой общее прошлое, оно с каждым шагом все больше и больше отдалялось от меня.