Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

– Ни-ни-ничего не случилось? – спросил он.

– Все в порядке, – бросил я в ответ.

– А по-моему, те-те-тебя что-то тре-тре-тревожит.

– Чему бы, интересно, меня тревожить? – сказал я, но тон, каким я это произнес, выдал меня с головой.

У было меня полно поводов для тревоги. Я был евреем, живущим в нацистской Германии. Меня исключили из школы и разлучили с любимой девушкой. Моего отца лишили возможности законным образом зарабатывать на жизнь, мою семью выгнали из квартиры. Я обитал в сыром подвале, а родители и сестра – у меня над головой, в одной-единственной разделенной простынями комнате, где нельзя ни на минуту остаться одному. Мой герой Макс Шмелинг пропадал в Америке ради шанса выступить против Джо Луиса и Джимми Брэддока. А любимого моего дядю только что убили в лагере просто потому, что он красный, или потому, что еврей, или за то и другое вместе.

– Ли-ли-лишняя тревога пе-пе-перед боем ни к чему, – сказал Неблих. – Слегка ра-ра-разозлиться – это бывает даже по-по-полезно. А от тре-тре-тревоги и нервов можно на-на-наделать ошибок.

– Ты сам-то когда последний раз на ринг выходил?

– Да-да-давно.

– Вот и помолчи, ладно?

Я тут же пожалел, что огрызнулся на Неблиха, который этого совсем не заслужил. Но поднимавшаяся во мне злость скоро не оставила места сожалениям.

В тесном спортивном зале, сгрудившись возле ринга, дожидались своей очереди человек тридцать парней. Стоя с ним в толпе, я изнывал от нетерпения и одну за другой по очереди напрягал мышцы рук, будто устраивал им перекличку перед скорой атакой.

Поднявшись наконец на ринг, я весь собрался и напружинился, как изготовившийся к броску лев. Моим противником был мускулистый голубоглазый блондин по фамилии Клигерман; на фоне розовой кожи на голове его волнистые светло-соломенные волосы казались почти белыми. Он состоял в гитлерюгенде, его боксерские трусы украшала вышитая красными нитками свастика. Раньше я не обращал внимания на то, с кем мне выпадало драться, но в этот раз арийская внешность Клигермана вызывала у меня непреодолимое отвращение. Он был именно тем нацистом, какой был мне нужен, чтобы выместить на нем всю свою ярость.

Как только прозвенел гонг, я очертя голову бросился в атаку и обрушил на Клигермана неистовый шквал ударов. Но противник оказался силен, крепкие кулаки и длинные руки помогли ему отразить почти все мои удары. Сам он при этом достал меня сильным джебом и, когда я раскрылся после неудачного кросса справа, нанес мощный правый апперкот под ребра, от которого у меня перехватило дыхание.

Невзирая на боль, я продолжил атаковать. Один за другим два моих удара пробили его защиту и достигли цели. Под непрерывной серией – джеб, джеб, апперкот, джеб, затем кросс, джеб и апперкот – Клигерман попытался отступить в дальний угол, но я плотно наседал и не давал ему ни секунды передышки. Один из моих апперкотов угодил ему в челюсть. Клигерман резко дернул головой и прикусил верхнюю губу – из уголка рта показалась тоненькая красная струйка. Тут я впервые понял, что такое «вкус крови». Едва я почувствовал его, у меня чаще забилось сердце, мне неудержимо захотелось, чтобы кровь лилась еще и еще. Мозг переключился в первобытный режим, превратив меня не то в лесного хищника, не то в почуявшую свежую кровь акулу. Я с новой силой накинулся на Клигермана и при этом целил только в голову, чтобы сильнее раскровянить ему губу, а если повезет, пустить кровь из носа или до крови рассечь бровь. Единственное, что мне было нужно, – снова и снова ощущать вкус крови.

Воспользовавшись тем, что я совсем забыл о защите, Клигерман нанес несколько увесистых ударов, но мне они были что слону дробина. От ярости и азарта я почти не чувствовал боли и знай себе самозабвенно молотил кулаками. Мало-помалу противник окончательно выдохся, опустил руки и уже почти не сопротивлялся. Я ударил еще несколько раз, и Клигерман наконец пошатнулся и плюхнулся задницей на пол. Он сидел, смешно расставив в стороны ноги, и, остекленело глядя перед собой, рукой в перчатке растирал по лицу кровь. Я рвался продолжить избиение, а для этого нужно было, чтобы он встал на ноги.

– Вставай! – кричал я. – Поднимай свою тупую задницу и дерись! Schnell! [39] Живо! (нем.)

– Хватит, отойди, – вмешался рефери.

Он оттеснил меня от поверженного врага и, склонившись над ним, начал отсчет. Досчитав до десяти, рефери поднял мне руку.

И только тут я заметил, с каким восторгом немногочисленные зрители нашего неравного боя встретили его финал. Грудь у меня ходила ходуном, каждый шумный, глубокий вдох требовал отдельного усилия. А тело при этом словно сдувалось и никло от того, что из него сквозь все поры улетучивалась ярость.