Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

Мунтер сложил бумажку и убрал ее обратно во внутренний карман.

– В соответствии с последними распоряжениями правительства, – продолжил он, – в нашей школе также будут приняты меры для избавления от зловредного влияния еврейской расовой заразы. Ученики, чьи имена я сейчас назову, должны выйти к сцене. Мордехай Изааксон.

В передней части зала, где сидел Мордехай, поднялся шум. Едва он встал со своего места, соседи со свистом и улюлюканьем вытолкнули его к сцене.

– Йона Гольденберг и Йозеф Кац, выходите сюда, – продолжал директор Мунтер.

Йона и Йозеф, подгоняемые тычками в спину, тоже вышли вперед.

– Беньямин Розенберг…

До меня дошло, что Мунтер, перечисляя учеников-евреев, движется по алфавиту и что следующий по очереди – я. Если только не окажется, что каким-то чудом действие новых законов на меня не распространяется. Ведь один мой дедушка не был евреем. Что там говорил Мунтер? Вдруг этого достаточно, чтобы считаться неевреем?

Но тут директор назвал мое имя:

– Карл Штерн…

Я испуганно замешкался. Мне совершенно нечего было делать в компании евреев, стоявших шеренгой перед залом. Ни с кем из них я не дружил…

Сидевшие сзади мальчишки схватили меня за шиворот, силой подняли на ноги и выпихнули в проход. Курт с Хансом потупились и старались в мою сторону не смотреть. Когда я пошел по проходу к сцене, зал начал хором скандировать: «Juden! Juden! Juden!» [36] «Евреи! Евреи! Евреи!» (нем.)

Я встал в шеренгу рядом с Беньямином. Мальчишки в зале надрывались в крике, как будто все происходящее было веселой игрой. Громче всех кричали, разумеется, Герц Динер, Франц Хеллендорф и Юлиус Аустерлиц.

Крики стихли, только когда директор Мунтер поднял руки и призвал собравшихся к тишине.

– Вы все пятеро здесь больше не учитесь. Забирайте свои учебники и немедленно покиньте здание школы. Вы отчислены.

Школьники были в восторге. Мы вчетвером молча гуськом вышли из зала. Нам вслед неслось дружное «Juden, Juden, Juden».

Мы с Беньямином Розенбергом, бледные, оглушенные, остекленело глядя перед собой, прошли через пустой холл к шкафчикам – мы с ним занимали соседние. Дрожащими руками доставая с полки учебники, я думал о том, в какую школу мы теперь будем ходить и будем ли вообще ходить хоть в какую-то.

Не успели мы собрать свои вещи, как двери актового зала распахнулись, и из них вывалилась шумная толпа с Герцем Динером во главе. Он сразу же нас заметил.

– Вон они! – воскликнул Герц и побежал к нам, а за ним – остальные.

– Карл, что делать? – испуганно спросил Беньямин.

– Бежать!

Мы побросали книжки и стремглав ринулись через весь холл к выходу на лестничную клетку. Вниз по лестнице я летел, перепрыгивая через три, а то и через четыре ступеньки. Беньямин с трудом за мной поспевал.

– Карл, постой! Подожди! – пыхтел он, как будто рядом со мной он был бы в безопасности.

Из-за закрытой двери, из холла до нас доносилось приглушенное «Juden, Juden, Juden» . Потом дверь на лестничную клетку распахнулась, и человек двадцать, если не больше, бросились за нами в погоню. Через боковой выход я выскочил во внутренний двор школы, а оттуда через главные ворота стрелой вылетел на улицу. Беньямин сильно от меня отстал.

– Карл! – кричал он. – Подожди меня!

– Евреи, евреи, евреи!

Месяцы тренировок не прошли даром – от преследователей я оторвался довольно легко. Оглянувшись назад, я увидел, что Беньямин попал в руки «Волчьей стае». Герц Динер настиг его, схватил сзади за воротник и повалил на землю. Беньямин рухнул на колени, а мальчишки, облепив его как муравьи упавшую конфету, принялись остервенело лупить и пинать ногами свою жертву.

На мгновение мне стало стыдно, что я бросил товарища, но я даже не притормозил – выручить его я все равно не мог, а если бы попытался, то досталось бы и мне. Я стал гораздо сильнее, чем был, однако смелости у меня при этом вряд ли прибавилось.

Повернув за угол, я увидел полицейского. Моим первым позывом было позвать его на помощь. Я даже двинулся было в его сторону, но тут вспомнил о новопринятых законах, по которым евреи больше не считались гражданами, и, следовательно, полиция не должна было нас защищать. Да какое там защищать – полицейский запросто мог приложить руку к избиению Беньямина или, например, арестовать меня.

Всю дорогу домой меня преследовали мысли о том, как беспомощны теперь все, в чьих жилах течет еврейская кровь. Как бы в подтверждение этих мыслей мне попались несколько афишных тумб, обклеенных огромными объявлениями с текстом Нюрнбергских законов.