Борис Дышленко - Людмила

Но может быть, это слишком субъективно? Даже, когда говоришь о себе... Может быть, существует объективный взгляд и на субъекта, а я, возможно, заблуждаюсь? В конце концов, речь идет лишь о белых ночах. Мои дни были полны ненависти и вражды: именно в этом была жестокая и последовательная логика. Ты, Людмила, неизменно присутствовала здесь. Ты была основной побудительной причиной и целью, связавшей воедино мои разрозненные действия, мысли, переживания, мои мимолетные ощущения от встреч, разговоров, взглядов, рукопожатий, пробуждений, — даже закат за моим окном наполнился глубоким и трагическим смыслом, и тень, упавшая наискосок, стала важнейшей уликой, можно сказать, ключом к разгадке преступления. Солнечное пятно на карте никогда не существовавшей страны, случайный звон бокала о бутылку, красный отблеск на томике Грина, твоя улыбка, в тот момент, когда она сходит с лица, или блеск капли, серебряной капли, скатившейся с твоей руки, — все это может стать собранием неопровержимых улик в гораздо большей степени, чем, скажем, нож, отобранный у убийцы, или разбитый шприц и анализ крови убитого. Что это? Всего лишь вещественные доказательства, мертвые предметы на столе у следователя. Они убедительны разве что для суда, но попробуй, заставь поверить в это того, кто знает всю подноготную этого дела, например, тебя, Людмила, — ведь тебе нужна истина, а не вещественные доказательства. Впрочем, разговор как раз шел о вещественных доказательствах — именно они были тебе зачем-то нужны. Ты говорила, что они нужны тебе для судьи , но это неправда. Боюсь, что они нужны были тебе, чтобы убедить в чем-то меня, но и достать их мог только я. Так что круг здесь, как всегда, замыкался. Ты так и не сказала мне, в чем дело: не успела или не захотела сказать, может быть, ты боялась, что я не поверю тебе, а может быть, тебе казалось, что я сам этого не хочу. Ты считала, что я пришел к тебе за ложью, а не за истиной. Я думал, что то, что ты принимаешь за истину, есть ложь, и я был согласен на это. Я только не хотел играть в твою игру — я хотел навязать тебе свою. «Ведь это не более, чем нравственный предрассудок, будто истина имеет более цены, чем иллюзия; это даже хуже всего доказанное предположение из всех, существующих на свете». Я тогда целыми днями валялся на диване и от нечего делать перелистывал Ницше «По ту сторону добра и зла». Впрочем, было это до или после нашего разговора об истине? Мне кажется, что это было всегда. Солнце в те дни все время стояло в зените, и яркий свет слепил и радужной каймой окружал контуры предметов, безликие ангелы слетались ко мне на бесшумных крыльях, хрупкие блондинки склонялись надо мной...

Нет, ничего этого не было в те дни: ангелы не осеняли меня своими крыльями, и хрупкие блондинки не склонялись надо мной, и никто из нас не обладал истиной, а если у тебя она и была, Людмила, то не эта истина была мне нужна, «...истина, искание истины чего-нибудь да стоит, и когда человек при этом поступает слишком по-человечески (Il ne cherche le vrae que pur fair le bien), — то держу пари, что он не найдет ничего». В этой книге на семнадцатой странице в фиолетовом овале было напечатано «Районная библиотека НКВД». Такая же печать стояла на тридцать четвертой странице.

Твоя ошибка была в том, что ты хотела делать добро, Людмила. Или предотвратить зло, что то же. И как ты была наивна, что пыталась добыть для этого вещественные доказательства. Разве истина зависит от них? В конце концов, пользуясь вещественными доказательствами, можно доказывать разные, даже и самые противоположные вещи. Почему ты уверена, что все это в твою пользу, Людмила? Ведь суд рассматривает дело не с моральных, а с правовых позиций — он не определяет границ добра и зла.

Ты хотела получить вещественные доказательства. Может быть, я и мог бы дать их тебе, но как бы ты поступила с ними? Ведь еще нужно уметь ими пользоваться. Гораздо важнее то, с какой точки зрения взглянуть на дело. Нет, для меня ощущения намного более точная вещь. Я могу и не знать, в чем состоит преступление — возможно, оно не подпадает ни под один из существующих законов, — но я точно знаю: оно есть.

Но как ты узнал, что ты наг? Что это, тоска по неведению? По какой-то прежней правде... Совершив преступление, ты назвал его. Почему же некоторые поступки, еще не будучи совершенными, пугают нас? Или, действительно, запрет порождает грех? Однажды какой-то молодой «сексуальный революционер» высказал мне такую точку зрения. Но откуда же тогда берется запрет? Может быть, он тоже живет в нас? Но что же раньше и что позже? И, в принципе, это не так важно, но мне необходимо это выяснить, Людмила, потому что мне нужно знать, с чего началось это дело: точно ли с преступления или расследование предшествовало ему. И что было расследованием, а что преступлением. Но не стоит путать — речь идет о вполне конкретных преступлениях, о преступлениях с точки зрения закона. Это киднэппинг, убийство, промышленный шпионаж. Торговля наркотиками — вполне определенное преступление — играет не такую уж важную роль в этом весьма неопределенном деле. Ты знаешь это лучше меня, Людмила, потому что я вообще ничего не знаю. Вот именно. У меня только мой набор впечатлений, и на первых порах это было все, что мне нужно было иметь. Благодаря некоторому опыту, я по характеру и последовательности странных явлений обычно достаточно точно определял, чего стоит ожидать. Надо сказать, что до сих пор моя интуиция, если это можно назвать интуицией, не подводила меня, и предчувствие того или иного хода со стороны неизвестного мне преступника всякий раз абсолютно подтверждалось, но тем не менее он всегда заставал меня врасплох. Каждый раз предчувствие надвигающейся опасности суммировалось из многих отдельных подозрений, слишком неясных, чтобы вывести целое, но характер опасности, смысл действия можно было предположить. Я же говорю, все дело просто в странности, в необычности собственных ощущений, о которых даже не можешь сказать, откуда они, но чувствуешь: что-то упущено, что-то ускользнуло от твоего внимания, что-то случилось раньше, чем должно было случиться, а что-то не случилось вообще. Какие-то события поменялись местами, какие-то значением. И каждый раз появляется совершенно особое ощущение, и если оно появилось во второй и третий раз при новых обстоятельствах, тогда ищи сходство и разницу: из различия этих обстоятельств можно вывести закон. Но на этот раз, в болезни, целыми днями валяясь на диване, мучась головной болью, перемежающейся приступами тошноты, я был не в состоянии даже думать достаточно долго. И не думать я не мог: неотвязные, неразрешимые вопросы лезли мне в голову. Чтобы отвлечься, я раскрывал потрепанный томик Ницше и, вычитав там какой-нибудь из его эпатирующих парадоксов, много раз тупо повторял его. В моем состоянии больше всего меня устраивала краткость его сентенций.