Борис Дышленко - Людмила

Ангела не было за моим окном. В беседе ангела должен был заменить мой сосед. Еще раз вздохнул.

«Ночь нежна», — вспомнил я Китса из Скотта Фитцджералда. Действительно, здесь ночь была нежна. Только ночи здесь и были нежны. В детстве. Нет, этот город не был городом моего детства, но у меня был долг перед ним, последний долг. Я приехал отдать его. Сейчас я понимал, что «казенная надобность» была лишь предлогом или удобным случаем отдать этот долг. А может быть, я и не понимал, а только чувствовал и желал этого, но это было не то желание, которое я стал бы загадывать на звезду. Сегодня я видел одного из достойных граждан этого города, одного из лучших людей района — ему я тоже был должен. Я был очень рад, что он не изменился — это могло бы затруднить наши отношения.

Я глотнул коньяку и закурил. Ночь была нежна и темна, и прохлада висела, как занавес между мной и окном, и небо было в алмазах — все было прекрасно.

Я вспомнил встреченного сегодня шведа. Опять подумал: что он делает здесь? Что он делает здесь, где никто ничего не делает? Это так, между прочим. Я подумал: откуда он знает Марину и Людмилу, откуда он знает Торопова? И Прокофьева. Впрочем, последнего он только описал — он мог его и не знать, просто встретить, как и меня, на лестнице или в квартире Торопова. А потом описал Марине, просто поинтересовался, так что Прокофьева пока исключим. Марину или Людмилу или Марину и Людмилу он может знать через Торопова, а с Тороповым он мог иметь дело как с художником, если сам он коллекционер. Вот именно. Я заметил, что мое логическое построение основывается на очень шаткой посылке, но скорей всего так, потому что я встретил его именно у Торопова, а Людмила... Она унаследовала его знакомства, в частности, знакомство с этим шведом. И с Прокофьевым, и с тем, светлым шатеном. Скорее, он унаследовал знакомство с ней. Ведь это он нашел ее, а не наоборот. Но чем же он тогда вынудил ее уехать с ним? Каким шантажом? Это должно было быть что-то очень важное, важнее, чем подписка о невыезде, которую для того, чтобы ее не выслали из Ленинграда, где у нее не было прописки, взял с нее следователь. После того, как мы со следователем устроили ей абсолютно легальное положение... Нет, то, чем угрожал ей этот светлый шатен (темный блондин, по выражению ее соседки), было что-то серьезное, что-то, чреватое для нее еще большими неприятностями, чем нарушение подписки о невыезде. Для нее. А может быть, для кого-то еще. И она плакала.

«Не это ли тот чудесный сад, о котором под звуки арфы говорят песни? Воздушная стена окружает его со всех сторон, деревья в цвету, почва напоена благоуханием, рыцарь живет там, не старясь, в объятиях своей милой, и никакая вражья сила не может разбить воздушную стену».

Я бы мог ей ответить, если б знал продолжение, но я не знал, и она сказала его за меня:

«Нет, — отвечал Тристан, — воздушная стена уже разрушена, и не здесь тот чудесный сад». А потом Людмила сказала, что это не сад.

— Вы попали на кладбище, — сказала она. — Искали сад, а попали на кладбище.

Здесь, эту тему можно было развить, ведь я приехал сюда на похороны, а там... Там не было пионеров и девушек с веслами, и гипсовый Карацупа не целился из маузера в меня, но и тот сад не окружала воздушная стена.

Это осталось там, в городе изнуряющих белых ночей, а здесь ночь была темна и нежна, и небо было в алмазах. И в этой темноте вдруг резкий звук сдвигаемой пластинки и несколько тактов бравурной мелодии, долетевшей из открытого окна и там же раздавшийся короткий смех и такой же короткий, обрезанный с двух сторон разговор, внезапное молчание и прочертившая блестящую царапину упавшая звезда.

Нет, ни смеха и никакой мелодии не было, это было тогда в детстве, а сейчас только прочертила блестящую царапину упавшая звезда и она напомнила мне ту волшебную ночь, когда я всем остановившимся сердцем пожелал и загадал сам не знаю, что, а может быть, я загадал ту звезду. Потом сверкнула другая, третья и еще, еще... Я не загадывал на них — у меня не так много желаний, — я просто подумал о них. Я подумал о них как об ангелах.

«Это падают ангелы, — подумал я. — Ангелы падают. Они падают, как те. Они хотели справедливости, их души были темны. Это ангелы. Их соблазнил Люцифер. А мы? Нас никто не заманивал, и мы не восстали, потому что нам не на кого было восстать.. Мы с самого начала были на той стороне. На той, которую и Там называют Той, а другой для нас просто нет. Мы идем по одной вывернутой и замкнутой в круг тропе, наступая на собственные следы. По ту сторону добра и зла».