Борис Дышленко - Людмила

Отец Прокофьева никогда не носил сеточки на голове, другой сеточки (рубашки) у него тоже не было. Правда, летом он, как и его сограждане, ходил в белых, полотняных брюках и в парусиновых на резиновой подошве туфлях, но никогда, даже в самую сильную жару не выходил из дому без темно-синего пиджака — он мерз.

Да, эта шляпа. Зимой он менял ее на фетровую, опять же как большинство гальтских интеллигентов. Позже появились велюровые шляпы, все почему-то зеленого цвета, но отцу Прокофьева носить такую уже не пришлось, шляпа, которая осталась после него, была серая. Светло-серая, должно быть, выгоревшая, потому что, когда мы с Прокофьевым (не знаю, зачем) сняли с нее широкую, черную, атласную ленту, полоска под ней оказалась более темной. Осталось еще много галстуков, щегольских, крепдешиновых в косую полоску, может быть, купленных еще до войны, но модных и тогда, один из них я ношу и сейчас — теперь они снова в моде. Тогда мы с Прокофьевым часто перебирали их, и все мужское для нас в то время связалось с этими галстуками, наверное, потому, что они, называясь, так отличались от других, пионерских, которые мы, подрастая, уже стеснялись носить. А может быть, изменившись в нашем представлении несколько позже, когда у нас, выдавая их за трофейные, стали показывать голливудские фильмы тридцатых годов с их элегантными героями, образ Прокофьева-старшего объединил в себе для нас все мужское, не то, что мы видели в грубых родителях наших школьных товарищей, а нечто идеальное, воображаемое, так как был еще револьвер, наган, похожий на кольты тех героев, джименов или частных детективов, а может быть, даже и гангстеров, но и гангстеров, непохожих на наших блатных, а тоже элегантных с хорошими, как нам казалось, манерами, которые в те времена у большинства ассоциировались с интеллигентностью. Шляпа, галстук и револьвер — в начале пятидесятых годов эти атрибуты мужества и джентльменства создали для нас образ покойного родителя, потому что (об этом не знал никто) был этот револьвер, да, зная его биографию, мы таким его видели, но на самом деле отец Прокофьева все-таки был другим.

Всегда грустный и какой-то безразличный, он проходил по нашей улице, высокий, худой, в синем пиджаке, болтающемся на нем, как на плечиках, длинные руки безвольно висели вдоль тела, и, встречая знакомых, он круговым движением забрасывал одну из них вверх, задевая кончиками длинных узловатых пальцев край соломенной шляпы. Странно было: его вялые движения никак не вязались с волевым, даже, пожалуй, жестким, лицом, и только, посмотрев ему в глаза (но это сейчас мне так кажется) можно было понять, что эта вялость не свойство натуры, а, скорее глубокая психическая усталость после долгого и очень сильного напряжения и, может быть, чувство невыполненного долга там, где теперь уже не исправить, и, как следствие, апатия и полное безразличие к настоящему. Не знаю, может быть, я все это выдумал, домыслил, может быть, как и у многих, был просто страх, страх какого-нибудь ложного обвинения и страх, что сам можешь поверить ему. Не знаю. Он был похож на Прокофьева, но того, какой он сейчас, и если бы я увидел его фотокарточку, только какую-нибудь нейтральную, паспортную, например, я бы сказал: точно, похож. Да, Прокофьев был похож на своего отца: правильные черты слегка удлиненного лица, тонкий и длинный нос, не выступающий, а именно длинный по лицу, и такой же, как у отца подбородок. Только волосы и глаза у младшего Прокофьева светлые и выражение лица другое.

Прокофьев-старший вернулся на свое место главного агронома после войны, а до того проработал там несколько лет, пока в сорок первом году не получил документы фольксдойче (его мать была гальтская немка) и тогда был взят каким-то служащим в немецкую комендатуру, но не в Гальте, а в Шастове, городе, находящемся километрах в сорока от Гальта и так же расположенном на побережье. Может быть, служба в немецкой администрации Гальта создавала бы дополнительные сложности в отношениях с согражданами, что могло помешать подпольной работе, а может быть, были и другие соображения или просто это было единственной возможностью внедриться в оккупационную бюрократию — не знаю. Во всяком случае, у немцев его биография не вызывала сомнений: до войны он избегал всякой политической активности и никогда не был ни коммунистом, ни комсомольцем. К тому же он происходил из семьи мелкого государственного служащего, и это (как и национальность матери) ему пришлось скрыть в свое время, чтобы поступить в сельскохозяйственную академию. В нашем городе, где в то время чуть ли не все были знакомы друг с другом, разумеется, знали о его непролетарском происхождении, но до войны никому до этого не было дела, благодаря все той же его политической пассивности, и даже после войны оно не помешало ему получить самую высокую награду, и это один из парадоксов того времени, что заслуги, за которые его наградили, стали впоследствии главной причиной ареста. Много позже, раздумывая об отце Прокофьева, я вспоминал его нелюдимый характер, хоть в целом и уравновешенный, но иногда с проявлениями мрачного и рискованного юмора — ну, хотя бы этот адресованный Сталину смех или исполнение весьма двусмысленных куплетов под гитару, — и в конце концов понял, что, однажды вступив на путь сопротивления и конспирации, он так и не смог остановиться. Диверсии и разведка стали его профессией, определили его психологию и в конечном счете судьбу. Если подпольная деятельность дяди Вани была раскрыта еще при немцах (и это чудо, что ему удалось вырваться из гестапо), то путь подпольщика Прокофьева тоже требовал своего логического завершения — это просто не могло кончиться иначе.