Борис Дышленко - Людмила

Это был первый визит доктора ко мне, визит отчасти медицинский, отчасти просто светский. Он вернулся тогда из Москвы, куда он ездил по делам, и привез мне оттуда купленную в каком-то спецраспределителе бутылку «Camus» в шикарной коробке, но тут же запретил мне его пить. Мы вместе долго смеялись над его подарком. Но по поводу моего замечания он не сказал ничего. Впрочем, я заметил, каким строгим стало на мгновение его лицо.

Но все это не имеет отношения к делу. Занимаясь расследованием, я не случайно вернулся к своему детству. Ведь я предполагал, что эта история с наркотиками и киднэппингом началась еще тогда, хотя в те времена я не слышал о подобных вещах. Но они были именно там, в месте склейки, где соединяются начало и конец, где две стороны превращаются в одну, единственную. Киднэппинг был уже там, но тогда — с другой стороны сознания. Да, как было доказано, у кольца Мёбиуса только одна сторона. Насколько легче было бы проводить расследование тогда, когда память была еще лентой, но тогда я еще ничего не знал о преступлении.

В принципе Гальт, Сталин, Кипила не имеют никакого отношения к тому, чем я сейчас занимаюсь, и я, в общем-то, говорил о себе, а не о них, но вот порок: я пытаюсь найти в них себя и ту западню, в которую попал. Что Кипила? По всей вероятности, он вырос безупречным гражданином, быстро продвигается по службе и ведет себя так, как и полагается вести себя в толерантном и благоустроенном обществе — такие люди всегда и везде ведут себя адекватно. Когда я в последний раз был в Гальте, я видел его портрет: большой и хорошо отретушированный фотоснимок на монументальной доске с надписью «Лучшие люди района». Собственно, это мог быть и не Кипила — там было еще много снимков. Их можно было бы разрезать на поперечные полоски и собрать в любом варианте: могли бы быть переставлены глаза, носы, уши — ничего бы не изменилось — они бы все равно оставались лучшими. На языке криминалистики это называется фоторобот, но что общего эти люди могли бы иметь с преступлением? Я же говорю о расследовании и своей роли в нем. Эта роль тебе, вероятно, показалась двусмысленной — поверь, и мне иногда так казалось. Ведь иногда во имя истины приходится отрекаться от того, что ты любишь, или — еще ужаснее — от того, что ненавидишь, потому что от ненависти страшнее отречься, чем от любви. А все это для того, чтобы быть честным, чтобы не поступать «слишком по-человечески», Людмила.

В том-то и дело, что моя блондинка поступала «слишком по-человечески» — она искала истины не ради истины и даже не для того, «чтобы делать добро», что могло бы быть просто заблуждением, — она искала истины для того, чтобы пострадать за нее. Но, Людмила, подумай: может быть, за нее и не нужно страдать? Может быть, как раз истина и должна приносить счастье, богатство, почет? В конце концов, может быть, именно за истину наградили орденом Лидию Тимашук, а она в то время, возможно, хотела пострадать за нее. Она пострадала.

Однажды, все в том же болезненном и раздражительном состоянии валяясь на диване, я разыскал у Ницше подходящую цитату на эту тему.

«Берегитесь страдания за правду! — писал этот иронический философ. — Оно лишает вашу совесть невинности и тонкой безразличности, оно делает вас безумно раздражительными к возражениям и красным тряпкам, оно отупляет и делает вас подобными быкам и зверям, когда в борьбе с опасностью, поруганием, подозрением, изгнанием и еще более грубыми проявлениями враждебности вы, в конце концов, должны играть еще роль защитников истины, как будто «истина» такая беззащитная и неуклюжая личность, которая нуждается в защитниках и как раз в вас, рыцари печального образа».

Да, эти страдальцы... Мечтая о счастье, они бегут от него. И в этом есть некоторое кокетство, это довольно-таки женская черта — играть со счастьем в кошки-мышки, но ведь я и говорю о женщине, о хрупкой блондинке, унесенной ручьем. Ведь ей так необходимо было посмотреть на эту игру со стороны, как бы примерить и счастье, и страдание, и нельзя сказать, чтобы она так уж не боялась последнего, но оно, видимо, ее завораживало. Это иногда доходит до смешного, Людмила: вот это переодевание. Иногда они пытаются проиграть это, как в кино, надеясь, выйти из ситуации такими же, как вошли, но здесь они недооценивают коварства страдания. Ведь счастье слишком тонкая и неуловимая вещь: оно требует постоянной, вернее, перманентной гармонии и единства с миром, который ежеминутно, ежесекундно меняется вокруг нас — попробуй-ка быть в этой гармонии и при этом сохранить себя. Но это другой разговор, Людмила, и мы продолжим его потом. И если кому-то покажется, что он счастлив, то это только потому, что он застыл в том единственном мгновении, когда случайно попал в резонанс. Обманутый памятью, той самой, которая создает тебя, — но разве я говорил, что стремлюсь к счастью? — ты еще некоторое время сохраняешь иллюзии — ты, не я, — пока перемена не станет слишком очевидной. И даже пусть так. Но страдание — тот, кто идет к нему, думает, что идет к очищению. Он не знает, что страдать будет не только его тело, но и его совесть. Не желая признать «тирана», он говорит, что страдает во имя истины, как будто «истина» такая беззащитная и неуклюжая личность... и так далее. Да, я согласен с Ницше: это ошибка, это позорная капитуляция, это говорится ради того, чтобы облегчить, оправдать те муки, на которые ты так неосмотрительно себя обрек. Конечно, страдания все равно не избежать, но зачем, скажи, Людмила, зачем идти ему навстречу? Ведь если страдать, то лучше быть жертвой, а не героем: лучше страдать безвинно, уж хотя бы для того, чтобы, претерпев все муки и унижения и дойдя до последнего предела, иметь право крикнуть, не обращаясь ни к кому, потому что все равно никто не услышит — но чтобы все-таки иметь право крикнуть: "За что?"