Харуки Мураками - Ускользающая метафора

— У нас есть еще один мужчина, — сказал я и развернул картину, стоявшую на полу лицом к стене. Незаконченный портрет «мужчины с белым “субару форестером”». Если не приглядываться, на холсте виднелись только мазки краски трех цветов, однако в глубине этих густых штрихов был запечатлен облик мужчины с белым «субару форестером». Я так и видел его на полотне — а вот другие его не замечали. — Я же тебе его уже показывал, да?

Мариэ Акигава молча согласилась кивком.

— И ты еще сказала, что картина уже готова и хорошо оставить как есть.

Мариэ повторно кивнула.

— Здесь нарисован — или же должен быть нарисован — человек, которого я зову «мужчиной с белым “субару форестером”». Я встретился с ним в маленьком приморском городке в префектуре Мияги. То была очень загадочная и значительная встреча. Я совсем не знаю, что он за человек — даже имени его не знаю. Но при этом в один из дней я понял, что должен написать его портрет, — причем понял это весьма отчетливо. Так и начал рисовать — по памяти, вспоминая детали, — но почему-то завершить картину не смог. Вот она и остается как есть, замазанная краской.

Губы Мариэ по-прежнему были крепко сжаты ровной полоской. Затем она покачала головой.

— Действительно страшный, — сказала Мариэ.

— Кто? Он? — спросил я и проследил за ее взглядом. Мариэ пристально смотрела на мою картину «Мужчина с белым “субару форестером”». — Ты об этой картине? О этом мужчине?

Мариэ согласно кивнула опять. Выглядела она испуганной, но при этом вроде бы не могла отвести от картины взгляд.

— Ты видишь в ней этого мужчину?

Мариэ кивнула.

— Вижу — за мазками краски. Он там стоит и наблюдает за мной. В черной кепке.

Я взял картину и снова развернул к стене.

— Тебе на этой картине виден облик мужчины с белым «субару форестером». А обычным людям — нет, — сказал я. — Но лучше тебе впредь его не видеть, потому что тебе это пока что не нужно.

Мариэ опять кивнула, соглашаясь со мной.

— Существует ли на самом деле в этом мире мужчина с белым «субару форестером»? — продолжал я. — Это мне тоже неизвестно. Может, кто-то или что-то просто на время тоже позаимствовали у него облик — так же, как идея воспользовалась обликом Командора. Или, может, я просто вижу в нем собственное отражение. Однако в истинном мраке то была не просто моя проекция, а нечто живое и подвижное, да к тому же еще и достоверно осязаемое. Люди в тех краях называли это двойной метафорой . Я подумываю когда-нибудь закончить эту картину, но не сейчас — пока еще слишком рано, чересчур опасно. В этом мире бывает и такое, что нельзя вот так просто взять и выставить на свет. Однако я, пожалуй…

Мариэ пристально смотрела на меня и молчала. Осекшись, я уже не смог продолжить начатую фразу.

— …В общем, с помощью разных людей я пересек тот подземный мир, преодолел тесный и мрачный боковой лаз и как-то вернулся в мир этот. И почти одновременно и параллельно с этим ты тоже освободилась откуда-то и вернулась домой. Я нисколько не считаю это случайным совпадением. Ты куда-то пропала в пятницу — и я куда-то пропал на три дня, но в субботу. И мы оба вернулись во вторник. Эти два события наверняка должны быть как-то связаны между собой. И какую-то связующую роль сыграл здесь Командор, однако его в этом мире больше нет. Он завершил свою миссию и удалился куда-то навсегда. Остались только ты да я, и нам не остается ничего другого, как замкнуть этот круг. Ты мне веришь?

Мариэ кивнула.

— Вот что я хотел тебе рассказать. Поэтому и устроил так, чтобы нас оставили вдвоем.

Мариэ, не отрываясь, смотрела на меня. Я продолжал:

— Если рассказать, как все было на самом деле, думаю, никто меня не поймет, просто примут за сумасшедшего. Что ни говори, история выйдет неубедительная и совершенно неправдоподобная. Но я считал, что ты-то наверняка меня поймешь — ну и для полноты картины, так сказать, нужно увидеть «Убийство Командора», иначе сам разговор бессмыслен. Однако мне не хочется показывать ее кому бы то ни было, кроме тебя.

Мариэ молча смотрела на меня. В ее зрачки, похоже, свет жизни постепенно возвращался.

— В эту картину Томохико Амада вложил всю свою душу. Она наполнена его самыми глубокими мыслями, и в ней столько чувства, как будто писал он ее собственными плотью и кровью. Такие произведения удаются лишь раз в жизни. Он рисовал ее для себя — а еще для тех, кого уже нет на этом свете, если можно так сказать — за упокой. Этим произведением он совершал обряд очищения за пролитую кровь. Много пролитой крови.