Илья Павлов - Зеленая лампа

Мне так легко, пленительно — спокойно,
так странно, что как будто не чужой
среди берёзок — в реверансе стройном —
багряном, золотом, благопристойном;
лишь птичий крик прощанием невольным
зовёт тянущей, плачущей струной.

Круг друзей да накрытый столик,
диалог, разговора нить.
Не ходи ты за белым кроликом,
оставайся немножко жить!

Пей вино — не оно погубит
за столом в предзакатный час.
Среди тех, кто действительно любит,
лишь один неизбежно предаст.

Говори, расчерти для дела
на салфетках соусом с блюдца,
что душа-то бывает, как тело,
недоласканною и куцею.

Как в три слова на самом деле
всё исправить и точно надо ли
отделять семена от плевел,
отличать серебро от падали!?

Говори: не за тем живу я,
чтобы ради меня на части! —
и с улыбкою можно тоскуя
слёзы лить — это тоже счастье.

Веселись, смеши до заката,
не страдай и не плачь о былом!
Да, конечно, ты будешь распятым,
но всё это случится потом!

Пусть дождик, град или снег,
плеск зорь или гнев заката,
Смотрите — всё это бег,
безудержный бег куда-то:
Неспешный шмеля полёт,
Стай журавлиных песни, —
в мире, где всё вперёд,
сердцу ль сидеть на месте?

И мечется, и зовёт:
— Ты в вечность собрался, что ли?
— Ты знаешь, наоборот, —
Не вечности хочется. Воли.

Ни льда, ни огня, ни звёзд,
ни голоса, вдаль летящего,
ни снов, ни шипов, ни роз,
другого… ненастоящего.

***
Мне внутренней довольно тишины,
Не отвлекают осени проделки:
Ни гром упавшей за спиной сосны,
Ни писк и скрип ругающейся белки.
Ни деловитое пыхтение ежа,
Среди листвы проторившего тропку,
Ни шорох пожилого камыша,
Что гимн осин подтягивает робко.
Лист, падая, спиной заденет лист,
И рядом всхлипнет неизвестный кто-то,
И вспышкой яркой пронесётся вниз
Вдруг рыжий хвост, мелькнув у поворота.

***
Пятнами летающего света,
снегом вперемешку со стеклом
быт любви симбирского поэта
часто незаметно окружен.

В воздухе со вкусом остроумным
старины, подлаченной на глаз,
тонкие пылинки, шорох шумно
тихий миг растачивают в час.

Сонные мерцают: где ты, где ты? —
глубиной воды из капли рук.
Век любви и содроганье света
из рыданья сердца тает в стук.

***
Веду урок. Обычный зимний день:
ложится снег, скрипят тихонько ручки,
склонились головы, и надо же — не лень
им выводить в тетрадях закорючки…

Смотрю в окно, там тихо за окном.
Я улыбаюсь, ощущаю, вижу:
как всё-таки прекрасно мы живём!
Стараемся, работаем и дышим.

Мне лица беззаботных молодых,
их легкий смех — как ласки покрывало.
Я знаю: это за меня, за них
легли мои друзья на перевалах.

…Серёга вон —
ничуть не постарел.
А рядом Сашка-Киев и Андрюха…
Он заживо сгорел…
Наивен, смел…
и тянет вальс
без голоса и слуха…
…легли за нас,
но громче говорят,
советуют и часто даже спорят…
Да их на дрожь меня пронзает взгляд,
Когда я сдаться захочу без боя!
Они смеются, если нам смешно,
и хмурятся, когда бесцельно тратим
то время, что на время нам дано
на этом перекрёстке демократий:

«Священный Долг неси, не обесцень!
Для этого ты временно в отлучке…»
Веду урок. Обычный, зимний день.
Ложится снег. Скрипят тихонько ручки.

***
В осенней памяти моей
Ограда — красоте высокой,
Там пара снежных лебедей,
Пруд, зарастающий осокой.

Мещанство это или нет —
Я не могу сказать наверно,
Ведь есть Чайковского балет
И лебедь Пушкина — царевна.

Проходит время через нас
И возвращается как память.
Придёт, и уж в который раз
Во мне пылает, словно пламя.

И не уменьшить его пыл,
Оно накатит, опрокинет…
Чтоб я, беспечный, не остыл
К тому, чего уж нет в помине.