Илья Павлов - Зеленая лампа

Сначала Светик испугалась всех этих молитовок, горящих свечек в стаканах с пшеном, икон, шептаний и тихой суеты. Но потом приняла, как-то забылась и просто сидела рядом с гробом и смотрела на бабушку. Часа через три ее попробовали увести — поесть, прогуляться, но та покачала светлой головой и в конце концов от нее отстали. Девочка замечала иногда мелькавшую фигуру Натахи, сменившую привычное красное на черное, но тут же отвлекалась, уходила в себя.

Первые слезы она уже выплакала, сейчас глаза были сухие и красные.

— Почему у бабушки лицо другое? — спросила Света ближе к вечеру одну из двух оставшихся с ней старушек. Натаха попрощалась с ней, обняла и пообещала приехать завтра рано утром — чтобы всё подготовить к выносу и поездке на кладбище.

— Так она умерла, детонька, — ласково зашептала та, что была похудее и постарше. — Ты вот на нее много бы не смотрела, а то ведь приснится. Лучше вот так за ноги, за ноги ее потрогай — и тогда ее бояться не будешь.

— Почему же я ее буду бояться? — удивилась Света. — Это же бабуля. Я наоборот хочу, чтобы она мне приснилась. Чтобы всё время снилась.

— Нельзя, нельзя, — покачала головой в черном платке старушка. — Эдак она ходить к тебе начнет, если тосковать будешь. И угробит тебя, дурочку.

— Как — угробит? — Света смотрела на читалку, словно та была сумасшедшей. — Моя бабушка никогда…

— Ничё, ничё, детонька. Потом поймешь. Мы почитаем, почитаем, а ты посиди. А потом баиньки пойдешь. Нельзя ж так — целый день-то сидеть…

Она еще что-то сказала, но девочка не слушала ее больше. Она решила, что старуха плохо разбирается в этом, раз думает, что бабуля может ее «угробить». Затем та, что помоложе, принялась молиться. Голос у нее был низкий, монотонный. Потрескивала свечка, одно за другим скатывались с губ в уши слова молитвы, было душно, и у Светика сами собой закрылись глаза.

Она очнулась оттого, что кто-то погладил ее по голове. Отодвинув чёлку, светловолосая увидела Марью Петровну, сидящую в гробу. Ее нос заострился, щеки пожелтели, но глаза светились по-бабулиному — нежно и с любовью.

— Ну, пойдем-пойдем на воздух. Залежалась что-то я, — заворчала умершая, и Светик помогла ей спуститься с табуреток на пол. Они оделись, бабушка накинула свой осенний серый плащик и повязала старый пуховый платок на голову. Внучка помогла ей обуться.

— Ты Наташку свою слушай-слушай — да не больно, — говорила Марья Петровна, пока они шли по двору. — Своя голова на плечах-то должна быть.

Как они очутились возле входа в парк, Света не запомнила.

— Давай, давай, нам еще дело сделать надо, — по обыкновению ворчала бабка. — Некогда тут цацкаться особо-то! Ага. Заходи сюда.

Девушка увидела обгоревший бок старой беседки, и ей стало страшно.

— Вот, вот. Заходи… Тебя тут ждут, и меня уж заждались, — мягкая и дряблая рука бабули вдруг напряглась, пальцы цепко схватили девушку за локоть.

На остатках черного частокола по-прежнему чернела голова длинноухой собаки, но что-то в ней изменилось. Теперь у нее появились веки — розовые, с тонкими синими венками, совсем человеческие. Под ними нечто пульсировало и двигалось.

— Бабуля, отпусти! Я боюсь! Пойдем отсюда! — девочка застонала от боли: с такой силой ее схватила рука покойницы.

— Чего ты раскричалась? — произнес чужой голос, и Светик, повернувшись, увидела, что ее держит вовсе не бабушка, а тот — усатый. Мужчина, испугавший ее в парке. С ним тогда был мальчик…

— Бабушка уже там! — державший ее за локоть указал на собачью голову, чуть раскрывшую зубастую пасть. — Она тебя ждет. Очень ждет. Ты ведь хочешь к ней? Так? Так ведь?!

Света закричала, но ничего не услышала: вместо крика — лишь тишина.

— Тебе обязательно понравится! Это правда клёвое чувство, когда кто-то уходит, а ты рядом. Такая мягкая-мягкая щекотка, сначала вот здесь, — он показал на переносицу, — затем спускается ниже, ниже, ниже… Ты следишь за мной?

Ужас парализовал ее. Руки и ноги превратились в холодную вату. Она не могла оторвать взгляда от его скользящих вниз коротких пальцев. Он схватил ее за подбородок свободной рукой и резко повернул в сторону собачьей головы.

— Открой глазки! — хриплый мужской голос сменился мальчишескими интонациями. — Ну, пожалуйста. Давай-давай! Умоляю тебя! Мы ждем, мы все очень ждем!..

С разных сторон беседки — со всех боков, снизу и сверху — послышались удары. Сначала слабые, а потом всё сильнее и сильнее. От деревянных частей полетели щепки, ржавый металл крыши выгнулся. Потом возник гул — похожий на отдаленный и неприятный вой реактивного самолета. Гул и стук нарастали, словно к ним на всех парах мчался старый поезд, управляемый сумасшедшим машинистом.