Геннадий Руденко - Чабанка

Не все могли остаться, не все могли уехать. Кого-то мы провожали на конечную остановку автобуса номер десять. Ваня ходил провожать со мной, падал по дороге, отказывался подниматься. Потом мы снова пили и закономерно только к середине ночи упали спать кто где, но я со своей будущей женой.

Почки у меня в те времена работали ещё хорошо, пива я выпил немало, по этой причине утром проснулся рано. Светало, я вышел на улицу по надобности и услышал в подвале какой-то шум. Надо сказать, что подвальчик был у нас маленький, сырой с земляными стенами. Мы его использовали для хранения картошки на зиму и немногих банок с консервированными овощами. Я тихонечко спустился. Электрического света в подвальчике не было. По земляным, грубым, в плесени стенам играли желто-оранжевые светотени, стоявшей на трехлитровой банке, свечи, светлячками поблескивали спинки слизняков. Ко мне спиной, на коленях располагался потомок польских шляхтичей Крассовский и рылся в прошлогодней, уже гниющей картошке.

— Саша, — я, обеспокоенный душевным здоровьем друга, положил руку ему на плечо, он сначала застыл, а потом начал медленно поворачивать голову. И вдруг:

— А-а-а-а!!! А-а-а-а!!! — кричал он дико, на всю Никольскую слободку.

— Ну, ты чего? — сиплым от вчерашнего голосом спрашивал оторопело я, тормоша его за плечи.

— Фу ты! Ой, Генка, ты что ли? — наконец оклёмался он.

— Я, я. А кто еще может быть?

На улицу повыскакивали остальные, мы с Крассовским вышли из подвала, нас окружили ребята, кто в простыне, кто просто в трусах, Иван Иванович выглядывал из веранды.

— Чего у вас стряслось?

— Кто орал?

— Сашка, ты чего?

— Я проснулся посцать и пошел в подвал, — логично начал свое объяснение Крассовский.

— А какого ты пошел в подвал? Ватерклозет же на улице, вон под забором стоит.

— Так я в подвале вчера заначку в картошку закопал, знал же, что на утро тяжко будет.

— Ну и…?

— Ну стою я на коленях, роюсь в темноте, не могу точно вспомнить, где закапывал, а тут сзади что-то как захрипит, засипит голосом нечеловеческим, я в ужасе поворачиваюсь, а передо мной карлик с большущим таким носом отвисшим. Знаете как страшно, да еще с похмелья!

— Какой карлик?! Это, брат, не карлик, это «белка»! Допился! — говорю я.

Все поворачиваются ко мне и первой доходит к Светке Семенюте:

— Вы на Генку посмотрите! Вот вам и нос отвисший!

— Иди оденься, придурок! — моя Лорка уже зло тянула меня за рубаху.

Из одежды на мне была только вышиванка, но была она уж больно коротка, вот слабый свет свечи, освещавший только мои ноги и то, что немного выше и мой похмельный сип сыграли с Крассовским злую шутку.

Потом мы ехали в автобусе и Иван Иванович перепугано просил меня подтвердить жене, что ночь он провел на даче у замминистра, а я, мол, сын этого замминистра был свидетелем обсуждения важных государственных задач народного образования, для чего Иван Иванович взял номер моего домашнего телефона. Теперь мне стало понятным, почему в кулаке Ваня так и не обнаружил останков своей супруги.

А в два пополудни начался экзамен. Проходил он нетрадиционно, все были запущены в аудиторию одновременно. Отложив в сторону билеты, Иван Иванович предложил такую форму: он задает вопрос, кто хочет — отвечает, кто хочет — дополняет или спорит. По результатам такой дискуссии он нам и объявит оценки. Начали.

Многим из нас было крайне плохо, видно было, как страдал и наш экзаменатор. Мы с Карпом сели за заднюю парту, открыли окно и закурили, Иван Иванович замечаний нам не делал. Дискуссия продолжалась вяло. На втором часу вдруг приоткрывается дверь, в образовавшейся щели рожа Крассовского с выпученными бывшими серыми, а теперь красными глазами:

— Ку-ку! — и дверь захлопнулась.

Все, включая Ивана Ивановича, недоуменно посмотрели на дверь и… продолжили экзамен. Через пять минут дверь приоткрылась вновь:

— Ку-ку! — в щели снова на мгновение показалась рожа Крассовского.

А через минуту уже:

— Ку-ку, блядь!

— Саша, ты чего? — потрясенно спрашивает, не успевшего спрятаться на этот раз, Крассовского Иван Иванович.

— Ваня, время уже! Трубы горят! Давай завязывай, ты, со своим экзаменом!

И действительно Иван Иванович заторопился, быстро закруглил дискуссию и объявил нам оценки. Я, конечно, получил свою пятерку. На выходе из аудитории возмущалась Вика — как это так, ей поставили только четверку! Я постарался ее образумить — это была её первая четверка за всю жизнь. Если честно, я даже никогда не понимал, за что ей тройки ставят. В коридоре меня остановил Валера Шестаков: