Геннадий Руденко - Чабанка

Чабанка. Приказ

Время летело все быстрее и быстрее.

— Сколько дней до приказа?!..

— Пять!

— Нэ поняль!

— Салабоны, день прошел!..

— Сколько дней до приказа?!

— Два!

— Один!

— Прика-а-аз!!!

Так как оба каптерщика были из УПТК, наш бригадир объявил, что будет принимать нас в молодые вечером прямо в нашей каптерке. Но сначала мы увидели, как он повышал армейский статус Гажийского в вагончике, заставив того стать на табурет и снять штаны. Кемельдинов всыпал Вовке ремнем крепко, прямо бляхой по заднице так, что у того увлажнились глаза. Вечером бил нас. Нежнее, но все равно чувствительно.

— Пацаны, мы сегодня у вас бухать будем в каптерке, — «обрадывали» нас наши деды, а вернее уже дембеля.

— Накроют, как пить дать накроют, — справедливо побаивается Серега в такой день.

— Не сцы, мы на стрёму салабона поставим. Все будет чики-пики!

— Салабонов теперь в роте нет!

— Это правда, но и моложе молодых нет никого, так что вашему призыву еще ебошить до третьих морозов, мы ж не погранцы [64] Погранцы — Служащие пограничных войск. Такие элитные войска, как пограничные, уходили на осенний дембель начиная с октября, а стройбат держали до середины декабря. .

Перед ужином в роту зашел прапорщик Байков, фура на затылке, сам в дровах.

— Дежурный, роту в Ленкомнату, на! Бегом!

Собрались все, кто мог, в Ленкомнате.

— Что, жизнь попёрла, военные? Старослужащие, на, к вам обращаюсь. Деды хреновы.

— Дембеля, товарищ прапорщик.

— Ага, хуеля, бля. Приказ, гришь, вышел, на? — осоловело обвел нас взглядом и неожиданно добавил, — Песню будем учить. На.

— Че-его?

— Я тебе, блядь, дам «чего». Песню, на. Классную!

Прямоугольная рожа Байкова расплылась в блаженной улыбке.

— Не, серьёзно, мужики. Классная песня, на. Строевая! «Взвейтесь, соколы, орлами» называется. Слышал кто-нибудь?

— Не-а.

— Учить будем.

И он запел. Прямо надо заметить — не Карузо, но слух у него был. Целых два часа мы учили песню. И в Ленкомнате, и сидя, и стоя, и на ходу на плацу. Пока прапор не устал. Тогда мы пошли на ужин.

А после отбоя вся казарма гудела. В спальном отделении Блувштейн принимал в дембеля Аргира. С идиотской миной на лице Аргир лежал на койке задом к верху и томно стонал. На его заднице лежала подушка, через которую Алик Блувштейн с остервенением хлестал дедушку белой ниткой. Тут и там принимали в молодые, оттуда кричали не шуточно. В нашей каптерке появился огромный чан красного вина, со столовки принесли кружки, немного хлеба и консервы. Нас с Войновским никто и не думал выгонять, на правах хозяев каптерки мы пили вместе со всеми, вот только, что мы пили, разобрать я не мог, в напитке градуса не было, а вкус был как у плохого домашнего вина.

— Парни, а что мы пьем?

— Бромбус!

— Чего?

— Эх, сразу видно, что салабон. Это великий одесский напиток!

— Коктейль какой-то что-ли?

— Угадал. Короче, это домашнее сильно разбавленное вино, которое настаивают то ли на карбиде, суки, то ли на курином помёте.

— Зачем?!

— Забирает плотно!

— Так оно же не крепкое.

— Не крепкое. Норма — чайник на человека, и уноси.

— Ага, точняк, сколько я его тут вылакал, пьешь, что тебе тот компот, трезвый как стекло, а чайник выпил и тебя мешком с говном по голове, раз! Всё, завтра увидимся.

— И где его берут?

— В Красном доме.

— Где это?

— С части на трассу и направо, дорога уходит вниз и там слева стоит коммуна, одинокий старый длинный дом под красной черепичной покосившейся крышей. Там любого спроси — продаст, все бромбус калапуцают.

— Но голова от него болит… мама милая!

Выпили много, братались, появилась гитара, пели, пытались драться, уважали друг друга, мы с Войновским мирили других, после очередной кружки меня не стало.

Вот я уже опять молодой?

Работа была разнообразной. Бригада — классной! Бригадир стал нам доверять — кралось всё. Тонна цемента — пятьдесят рублей. С водилой договорились, три тонны в машину забросили и на ближайшие дачи по Николаевской трассе, но так, чтобы проселками, минуя КПП на выезде из Одессы. Алик всегда брал для торговли меня и пятьдесят процентов. В бригаде появились общие деньги. Обедали ужасом с нашей солдатской столовки только в самые плохие дни, когда были на мели. Нас уже знали в столовых на всех ближайших заводах. Стали регулярно мыться в заводских душевых, ближе всего было на ЗЖБИ, а лучше всего на Центролите, там в цехе главного энергетика мы нашли даже циркуляционный душ с сумасшедшим давлением. Устоять внутри можно было только в позе футболиста, стоящего в «стенке». Плотные струи, казалось, пробивали кожу, только Баранов умудрялся стоять, подняв руки, и не в ритм диких струй томно покачивал задницей с криком «Я кончаю, пацаны!».