Геннадий Руденко - Чабанка

— Не, ну ты везунчик!

— А вдруг кикиморы старые? Пенсионеры?

— Да ты на туфли посмотри! Какие пенсионерки? Клевые чувихи! Представляешь пять чувих и ты!!! Полный писец! Пост наведения какой-то!

Мы допили вино и уехали погулять по городу. Вечером к отправлению корабля проводить меня приехали родители с внучкой — моей племянницей. Она сидела на руках у бабушки, тянула ко мне ручки и голосила на весь речной вокзал:

— Папочка, не уезжай!

Бабушка научила. Пошутила. Верхняя палуба была забита туристами и все на меня смотрели с удивлением. На меня вообще обращали внимание: на голове дикий одуванчик, прическа «а-ля Николай Гнатюк», необычная одежда, а одет я был в рубашку и штаны из одного материала — тонкого велюра стального цвета, мама пошила. Шик, Элит-Классик!

Сцена с голосящей дочкой запомнилась многим.

Отошли, начинались традиционные танцы, а мне не терпелось повстречаться с моими соседями. Я покрутился на палубе, осмотрел публику и спустился в каюту. В каюте собиралась к выходу в свет девушка. Лет двадцати восьми-тридцати, наверное. Симпатичные огромные глаза на выкате, достаточно стройная, но тип откровенно не мой. Был август и я на палубе заприметил другие, более свежие экземпляры. Я вежливо представился:

— Геннадий. Геной меня зовут.

— Белла. Простите Геннадий, а что вы здесь делаете?

— Живу я здесь, Белла.

— Это, к сожалению, ошибка. Это женское купе.

— Это совмещенная каюта, Белла, — решил я не острить, так как она насторожила меня своим подчеркиванием слов «к сожалению».

— Да-а? Тем лучше! Проводите меня наверх, Геннадий.

— Охотно, Беллллла, — мне нравилось произносить её имя, растягивая «л» до бесконечности.

На палубе я был вынужден станцевать с ней первый танец и она меня уже не отпустила. Крепко держа под руку, как доставшийся после нелегкой битвы трофей, отвела в сторонку, типа перекурить.

— Ген, давай откровенно. Я больше года в разводе. Представь, за это время я не видела ни одного мужика голым. Так что здесь я, чтобы трахаться. Мы с тобой живем в одной каюте, думаю, это судьба.

— Бел, ну ты как-то очень уж в лоб. А о Булгакове поговорить?

— Какой Булгаков? Времени на шуры-муры нет, да ни тебе ни мне это и не надо. Пока наши соседи не вернулись с танцулек бегом в купе, по быстрому успеем.

— Ну ты иди, а я докурю.

Она пошла, подозрительно на меня оглядываясь.

В каюту я зашел под утро. Светало. Постарался нешироко открыть дверь, и неслышно просочиться внутрь. Мою левую ногу сразу схватила крепкая рука. Белла попыталась усадить меня к себе на койку. Мне не пришлось притворяться сильно пьяным, я таким и был, а потому с миром, после детального обследования, был отпущен.

Утром меня разбудил женский бас:

— Э, вставай, ты же завтрак уже проспал.

Я разлепил глаза и сел, почему-то на нижней койке. Говорить не хотелось, хотелось чистить зубы. Мутно осмотрелся. Напротив меня сидели мужик с женщиной, лет по тридцать пять каждому, слева стояла крупная дама, за её спиной маячили пацан и Белла.

— Доброе утро, — я.

— День уже. Мы на экскурсию. Тебя добудиться на завтрак не смогли, алкаш, так что извини, — глаголила дама, с интересом меня рассматривая.

— Ничего. Меня накормят.

Белла только сверкнула глазами.

Моими попутчиками оказались, кроме Беллы, супруги Ваня с Леной и дама с сыном. Лена меня всю поездку обвиняла, что я совращаю её мужа. Ваня смотрел на меня завистливыми глазами и каждый раз старался смыться со мной на гульки от жены подальше. Лена кричала «кобель!» и прятала от Вани единственные штаны.

Дама была крупным торговым работником в Черниговской области. Тоже приехала порезвиться по возможности, которую ей резко ограничивал сын — очкастый школьник дебильноватого вида. Он очень интересовался физикой и математикой. Типичный «ботаник», одним словом. Я пытался его споить. Не вышло. Даму стал называть «мамой», она обо мне заботилась. Она спала сразу при входе справа внизу, а сынок наверху, соответственно. Будучи всё же дамой, она подтыкала простынь под матрац сына, простынь свисала и таким образом она спала как бы за ширмой. Я, шалапутный, приходил поздно, если не сказать рано. Мама по утрам мне выговаривала:

— Ты, когда входишь, всё время срываешь с меня простынь. Так если ты уже это делаешь, делай ещё что-нибудь.

Белла продолжала испепелять меня своими телячьими глазами.

Личная жизнь на корабле у Беллы не сложилась. Она все ещё верила в меня, как в самый удобный, а может быть и в последний вариант. Проходу мне не давала. В буквальном смысле этого слова — в какое бы время я не пришел в каюту, с первым с чем я встречался, была рука Беллы. Конечно и я не раз оказывался на её койке и она ко мне по ночам пробиралась, никого не стесняясь. Но я был всегда пьян, поэтому и не знаю, насколько далеко зашли наши отношения. Подозреваю, что таки недалеко.