Геннадий Руденко - Чабанка

— Погуляли. А сто семнадцатая мохнатка [88] Мохнатка — 117 статья УК УССР «Изнасилование» (жарг.) тебе этой ночью не снилась?

— Да, ну. С какого? Кружева сплетём [89] Плести кружева — врать, изворачиваться (жарг.) , не докажет.

— Седой, а ты не знаешь, если мы не все вместе, а по очереди, это всё равно групповуха или как?

— …!?

Стоим, курим, на утреннее солнце щуримся. Подкатывает вчерашний грузовик.

— Э, Седой, цемент давай, как договаривались.

— Сейчас салабона позову.

— А сам что, совсем припухший? Дедуешь не по годам.

— А чё я за салабона пиздячить буду, нах.

— Седой, не гони, пусть Тёма сауну убирает, что мы сами пять мешков цемента не закинем, — встрял я.

Седой посмотрел на меня, цыкнул сквозь зубы слюной на три метра:

— Лады. Подгоняй свой драндулет за РБУ, там мешки заныканы.

Мы споро забросили цемент в кузов самосвала.

— Ну, как подарок, Седой?

— Ништяк! До утра пёрли! — мы снисходительно улыбнулись, бывалые.

— Вы чё серьёзно, пацаны? — опешил водила.

— Нет, политинформацию читали. Во все дырки!

— Так она же «плечевая»!

— Кто? — не понял я.

— Трассовая, проститутка с дороги, которая с дальнобойщиками ездит по кругу. За еду всем даёт.

— Но она не выглядела, как блядь, — была теперь наша очередь опешить.

— Так это же у нее прикид такой. Роль. Некоторые школьницами вообще наряжаются, в белых фартушках и в бантах на дорогах стоят, а у самих рожи бомжевые кулаками крашенные.

— А чё ж ты, сука, не предупредил?

— Я же пошутил! Я думал, вы её погоните на хуй. Она же нарисованная, не сотрёшь.

Мы с Седым посмотрели друг на друга.

— Мама мия! А резинки у вас были!? У неё же весь букет, по полной программе, я же её с трассы снял просто по приколу. Она же шкварная [90] Шкварная — (здесь) больная венерическими заболеваниями (жарг.) ! — не унимался кошмарить нас водила.

— А ну, падла, цемент сгружай! Мы его тебе загрузили тоже по приколу и тебя щас по приколу зашкварим.

— Ты чё, Седой!? С меня же пляшка. Водяры, бля буду!

Мы двинули на водилу, он не стал искушать судьбу, впрыгнул в машину и умчался.

Через неделю мы узнали, что Абрамянц и Кириченко были вынуждены обратиться к нашему лепиле. Обошлось, правда, всё банальным триппером. Парни предупредили нас по-товарищески, типа, ждите пацаны. А потом долго удивлялись, как это нас с Седым не зацепило. А мы с Седым посмотрели друг другу в глаза, поняли всё и посмеялись от души.

Не знаю, спасет ли красота мир, но ее отсутствие спасло меня от позора.

Текла, тянулась не спеша наша жизнь придурков. Маялись мы от безделья, но в часть не шли, находя любые отмазки. Я очень скучал за Кулиндорово, даже за самой дорогой на Кулиндорово. Здорово было запрыгнуть в кузов с пацанами, сесть на отполированную нашими задницами скамейку, закурить и поехать с ветерком, наблюдая жизнь гражданскую. Мы часто пели по дороге, а в морозы пели, я бы сказал, с особой жестокостью. Я, как бригадир, мог ездить в кабине, но этого не делал, с пацанами было лучше, веселей. А здесь… «эй, служба, сюда иди!».

Вызывает меня как-то старшина в канцелярию роты. Захожу, смотрю, Корнюш сидит на командирском месте, а напротив, ссутулившись, ко мне спиной, сидит на табурете Зиня. После обычного доклада старшина спрашивает у меня:

— Вы ли, товарищ младший сержант, дежурили позавчера вечером на УММ?

— Так точно, товарищ прапорщик.

— Видели ли вы там рядового Зинькевича?

— Когда? — я пытался выиграть время, я ждал знака от Зини, но он сидел спиной ко мне.

— Вечером, между девятью и десятью часами вечера.

Ответить «не видел» проще простого, но я-то видел, он тянул чего-то там через весь склад металлолома. Я решил рискнуть:

— Так точно, видел, товарищ прапорщик, — плечи Зини напряглись.

— Расскажите, что вы видели, как это было.

— Ну, я сидел на лавочке перед воротами, курил, смотрю, Зиня идёт, виноват — военный строитель рядовой Зинькевич. Он подошёл и спрашивает «покурим?», а я ему в ответ «ещё не жжет». Он «не гони, дай закурить», ну я ему и дал.

— А то, что у него в руках было, он на землю поставил или так и продолжал держать?

Теперь-то стало ясно, спиздил Зиня где-то, чего-то, вот прапорщик Гена его и раскручивает.

— А ничего у него в руках не было.

— Точно? Подумайте, сержант, не хотите же вы стать соучастником.

— Точно, ничего не было. Я ему сигарету дал и прикурить. Ветер дул, он двумя своими руками огонёк прикрывал. Хорошо помню, пустые были его руки.