Геннадий Руденко - Чабанка

В часть мы вернулись вовремя. Мы это я, Джафаров и пара книг для старшины. Прежде всего, с нехорошим предчувствием, я пошел доложить о прибытии Корнюшу. Он встретил меня в каптёрке холодным взглядом своих водянистых глаз.

— Товарищ прапорщик, разрешите доложить…

Он молчит.

— Младший сержант Руденко из командировки вернулся, задание выполнено, замечаний в пути следования не получал.

— А почему вы мне докладываетесь, сержант? Я вас не отпускал. Идите к тому, кто вас посылал в эту командировку, ему и докладывайтесь.

— Но, товарищ прапорщик…

— Я всё сказал.

— А я вам книги привёз, — жалко, унизительно, ещё по инерции пролепетал я.

— А мне не нужны ваши книги, сержант.

Прапорщик откинулся на спинку стула и победно скрестил руки на груди. Повисла неловкая для меня пауза, а он молчал и наслаждался этой паузой, он пил эту паузу медленно, по глоточку. Наконец, я снял ногу с тормоза:

— Разрешите идти?

— Вы свободны, товарищ младший сержант, — многозначительно подчеркнув слово «свободны», прогундосил Корнюш.

Буквально через неделю меня настигла месть прапорщика Гены. Я не знаю, как ему это удалось, но меня сняли с должности бригадира УПТК и бросили ночным сторожем на УММ и ОГМ. С кем я только не говорил, ничего нельзя было сделать. В УНР подтвердили, что довольны мною, как бригадиром, но, типа, это решение воинской части. Я разговаривал с замполитами — без толку.

Балакалов, сволочь, сказал:

— Ништяк, в натуре, чего ты дергаешься? Другие мечтают о такой работе. Ты же цемент свой до смерти будешь выхаркивать, а здесь чистая работа, «не бей лежачих». А политчасть поддержала эту инициативу командования роты — ты теперь больше будешь при части, больше у тебя будет времени на дела комсомольские.

Вот он реальный командир батальона — прапорщик Корнюш, старшина четвёртой роты, …сука!

Знал же Корнюш, что для меня хуже смерти неволя и ничегонеделанье. Теперь моя боевая задача состояла в следующем: ночью я должен был сторожить груду ржавого металлолома на УММ, то есть спать там, а днём, как ночному сторожу, мне полагалось отдыхать в роте, то есть спать в расположении части. На восстановление сил по уставу мне полагалось восемь часов, а остальное время я был в распоряжении командования. Просто хуже не придумаешь! Главное, что я потерял свободу, я не мог уехать из части, не мог видеть нормальные лица, не мог, хоть иногда, перекусить в гражданской столовке, заскочить в магазин, на почту, я был лишён работы, которая мне нравилась, общения с друзьями. Ох, как же мне было тоскливо, когда я шёл первый раз на УММ.

Наш участок малой механизации это совсем рядом с частью. Сразу после исторического места убийства лысого прелюбодея, метров так через сто поворот направо в сторону моря. Там сначала с правой стороны от дороги большой ангар под охраной общевойсковиков с автоматами, затем вечно открытые ворота, забора, кстати, не было — просто одинокие ворота в степи. За воротами справа тянутся склады нашего УНР, в том числе и УПТК (за всю службу был внутри не более двух раз), слева одноэтажная постройка без окон без дверей — УММ, ОГМ, ворота на территорию УММ, затем вагончик-сторожка РБУ и сама станция РБУ — растворобетонный узел, а в торце за сторожкой автопарк всего нашего УНР, аж до самого обрыва над морем. Вся немаленькая площадь между складами УММ, РБУ и автопарком полностью заасфальтирована, ни деревца, ни травки, только пыль и слой цемента вокруг. Из архитектурных достопримечательностей — большая трансформаторная будка ровно посреди этой площади. Если на Кулендорово пейзаж был гражданско-тоскливым, то здесь — военно-удручающим. Что еще добавить?

Первый раз я приплёлся на УММ под вечер, но не поздно, так как должен был представиться местному начальнику и получить от него все положенные по такому случаю инструкции. Встречу трепетной я бы не назвал.

— Военный строитель младший сержант Руденко. Представляюсь по случаю назначения на…

— Служба, ты чё здесь цирк устраиваешь? Не в армии, ха-ха-ха. Не видишь, люди отдыхают? Иди вон на улицу, там скамеечка, ворота сторожи пока.

За столом у начальника сидели два незнакомых мне гражданских лица, а что хуже всего, Паша Лохматин и Серёга Орлов из моей роты. Пили они водочку под сальцо с цивильным хлебом. Мои сослуживцы посмотрели на меня извиняющимся взглядом, а я был вынужден развернуться и в этом оплеванном состоянии выйти на улицу. С меня стекало.