Георгий Пряхин - День и час

Вот когда — усталые силы бодрит!

И еще одно ощутит он, мимолетно, мгновенно, но так же глубоко и всеобъемлюще — чувство сожаления.

На одну смотришь, а всех жалко, — есть такая лукавая пословица.

Да, ничего, наверное, не передает бег времени так полно, как «мимолетное виденье». Мимолетное виденье женщины, которая никогда уже не будет твоей. М и м о. В данном пункте, Сергей Никитович, ваше будущее исчерпано. Ноль будущего. Так и идет твой откат от будущего. Тебя от него отрезают — по пунктам.

Это даже не бег. Это т е ч ь времени. Как кровь меж пальцев. Не зря ведь в эти мгновения ощущаешь и ток собственной крови.

Со временем и нахальство появилось, и напористость. Чем меньше оставалось б у д у щ е г о, тем энергичнее (пошлее?) становилось чутье. Загорался сам и, надо же, подчас умудрялся воспламенить еще кого-то. Другую — шелестящую шелком — сторону. Не исключено, правда, что другая сторона просто-напросто искусно притворялась воспламененной. Тротила, горючего материала оставалось все меньше, иногда ему казалось, что он всего себя прожил насквозь, начисто, «дочиста», как говорят у них в селе, что в нем ни пороховинки, ткни в грудь — а там труха. Труха, заключенная в жесткую и еще представительную грудную клетку.

Возгорание трухи? Хотя что там говорит физика? Способность горючего материала к загоранию, взрыву, детонации находится в довольно прихотливых отношениях с количеством этого материала. Тут не всегда чем больше — тем легче. Критическая масса — не обязательно огромная масса…

«Люблю», — говорил он, подстегивая самого себя, не раз, и другая сторона даже с некоторым ошеломлением выслушивала эти совсем необязательные и даже обременительные в подобной ситуации признания.

А любил ли он кого-нибудь, кроме своей жены? Жены, на которой женился, когда ему было девятнадцать лет. Из интерната, из бездомности прямо в женитьбу — бух! Ему девятнадцать, и ей девятнадцать. И любил ли он, наконец, и свою жену?

И способен ли он-то сам, з д о р о в ы й, любить — кого бы то ни было? (Кроме Маши.) Скобки образовались в уме мгновенно, и тут-то никакой игривости не было. Маша — это и есть в его жизни самое натуральное. «Верняк», если вспомнить армейский жаргон. И есть его сердце, только не заключенное в грудной клетке, а выпущенное почему-то на волю. Гуляет себе, и ты с такой нежностью и болью — до рези в заслезившихся глазах — следишь за каждым шажком.

А то, другое, и не любовь вовсе, а постылая повинность. Господи, сокрушался порою Сергей, скорее бы состариться! Чтоб никаких отвлекающих моментов. Когда я ем, я глух и нем. Шуруй и шуруй себе из пункта «А» в пункт «Б», где, прямо на автобусной остановке, тебя уже ждет костлявая с косой. «Не сбиваться с маршрута, не отвлекаться, не расхолаживаться!» Не рассредоточиваться. Состариться, чтоб сердце уже не попадало в резонанс с обольстительно мелькнувшей красотой, отзываясь вослед ей ноющей щемящей нотой (мужское восприятие красоты если и не похотливо, не хватательно, то — деятельно, это восхищение земледельца, не склонного к остолбенению с открытым ртом). Чтоб не вздрагивать, не подаваться враз напружинившимся нутром на нечаянный рожок женского смеха…

Стоп-стоп! Это и есть самый верный признак, эквивалент, мышиный хвостик, по которому легко представить, восстановить ц е л о е, это и есть самая обличительная улика женской красоты — смех. Изливаясь из тонкостенного, телесно просвечивающегося сосуда, он один к одному передает, выдает и форму сосуда, и букет заключенного в нем хмеля. Пьянящий смех…

Выйти из игры! Из роли. Избавиться наконец от этого унизительного, животного охотничьего инстинкта…

Это кто же тут охотник? Вы, что ли, Сергей Никитович, охотник?! Да разве легавая — охотник? Она всего лишь орудие, гонец охотника. Вот и вы, и ваш брат вообще — подневольный, вечный (в том смысле, что один, стараясь, выбывает из игры, а на место его заступает другой, молодой) гонец неведомого, жестокого охотника.

Гонят нас, гонят… Ату!

С чем же мы имеем дело, Сергей Никитович, в данном случае? Рискованная интрижка прямо у изголовья смертельно больной тещи? Святотатственная распущенность? Симптомы только странные: ни характерной дрожи под ложечкой, ни хватательного инстинкта. Уткнуться, зарыться в ладони, как тот же шмель зарывается с головой в цветочную — розы? — чашечку. И когда наконец выбирается, пятясь, оттуда, весь от усов до мохнатых лапок вывожен, вызолочен сладкой пыльцой. Хотя опять вы неправы, Сергей Никитович: шмель роется в лепестках, как в роскошных, тончайших надушенных нижних юбках. Тоже — легавая!