Юрий Кувалдин - День писателя

Алик как-то равнодушно махнул рукой, вышел на кухню, налил вина и выпил. Утерев рот рукавом, воскликнул:

— Спой, Витек, ублажи душу банального человека! Клоун встал у плиты, подбоченился, выставил ногу вперед и начал:

— Выступает солист ансамбля песни и пляски имени Александрова Борис Букреев!

Парийский прервал:

— Что он у тебя то Иван, то Борис!

— Я сам не знаю, — сказал Клоун и запел:

Он пел тем высоким, пронзительным голосом, каковым, собственно, и поют солисты ансамбля пляски. При этом лицо Клоуна сияло радостью, глаза горели. Он пел и вытягивал шею, как будто собирался взлететь, для пущей убедительности этого намерения помахивал руками.

— Который час? — спросил Парийский, поправляя очки.

— Черт его знает! — отозвался Алик.

Парийский налил вина Клоуну, предложил:

— Выпьем за тебя, здорово веселишь!

— Нет, я больше не буду, — сказал с улыбкой Клоун и, подумав, продолжил: — И тебе, Юраш, не надо. Тебе сорок лет, и ты пьешь почти что каждый день! Ну, ладно, я мальчишка! Я и прикладываюсь за компанию, а так бы и не стал. Когда один — не тянет, понимаешь. Мы теряем время! Давно бы пьесу набабахали. С вином же — тянем ее, тянем, и толку пшик. Алик прав, наша пьеса — лажа, хотя само слово «лажа» мне не нравится. Она не получается потому, что ты механически переносишь нашу жизнь на сцену. А механический перенос не годится, потому что, на мой взгляд, жизнь и сцена — совершенно разные вещи. Ну, кому интересно видеть и знать, что ты уже почти что алкоголик!

— Я алкоголик?! — обиженно воскликнул Парийский и побледнел. — Вот уж от кого не ожидал, так от тебя, Витек! — он покачал головой и отвернулся к окну.

Но Клоун не обратил внимания на это замечание. Судя по взволнованному виду, он и не думал останавливаться.

— Типичный алкоголик, клянящий судьбу! Знаешь, мне противно иногда бывает тебя видеть: маленький, тщедушный, бледный, дрожащий, а туда же — философствовать, пьесы с листа играть! Противно. И на тебя, Алик, смотреть противно, — Клоун отошел к раковине, в которой валялась неубранная шелуха от картошки. — Ты, как щенок на поводке, за Парийским ходишь. — Клоун включил воду, подставил под струю руку и затем провел влажной ладонью по лицу и волосам. — Какая-то бессмыслица. Но в банальностях Алика больше проку, чем в твоих оригинальностях. Я сам есть продукт серости и никогда не буду это выносить на сцену, потому что в этой серости не только нет никакой загадки, там нет даже того, что мы привыкли называть народной мудростью. Если мудрость в том, чтобы жрать, бить морды и спать, то увольте меня от этой мудрости. Свернуть шеи мыслящим людям — это еще не значит устроить общество совершенно. Я вот сам учусь у тебя, прошу ночлега, потому что я — из самой гущи серой массы. У тебя, — Клоун обратился к Парийскому, — хоть дед был священником, отец учителем, а у меня — неграмотные, страшные, серые люди. Что их образ жизни? И мать и отец из деревни. А что такое деревни их? У отца изба топилась по-черному — дым в потолок. Ходили в онучах. Книг никогда не читали и гордились этим. Ходит на завод, вечером храпит после четвертинки. Мать толстая, как свиноматка, двух слов связать не может. Газету прочитать не может! А соседке волосы вырывает вполне успешно за то, что та существует в коммуналке, рядом. Для чего живут? Мне стыдно, что у меня такие родители. Но что мне делать? Я плоть от их плоти, и никуда мне не деться! Они же в Москву протырились через шахту метрополитена! Значит, доброе дело все-таки сделали, и я родился в Москве. И, знаете, прямо-таки дорвался до книг. С каким-то мщением за всю безграмотную серость предков вгрызаюсь в эти книги, потому что хочу многое знать, обогащаться знанием, быть культурным, с себя положить начало интеллигентности рода!

— Ну и клади, — вяло сказал Парийский, — но зачем же другим в душу плевать? Ну, какой я алкоголик? Я пью от тоски по совершенству, которого не вижу кругом. Алкоголик… Да я простой бытовой пьяница…

— Я тоже не алкоголик! — поддержал Алик, посапывая носом.

— Молод еще старших-то поучать! Он из крестьян, видите ли! Ну и что! А я из уголовников! В тюрьме же мать меня родила и без моего согласия, повторяю!

— Это он от молодости бунтует, — сказал Парийский. — Посмотрим, как он лет через десять — пятнадцать запоет. — И, оглядев Клоуна с ног до головы, добавил: — Есть все шансы стать патентованным алкоголиком. Тем более плохая наследственность — в деревнях одни алкоголики и жили!