Юрий Кувалдин - День писателя

Клоун молча подошел к столу, сел на стул.

— Давайте говорить только о себе, — сказал он и принялся развивать мысль дальше: — Да, только о себе. Обрыдло слышать эти клише: «Как и весь советский народ, одобряя и поддерживая…». Я, например, не одобряю это и не поддерживаю, когда от моего имени, как от малой части народа, что-то там пытаются оправдать…

Парийский снял очки, протер, сказал:

— Скучно мыслишь. Сам нигде не работаешь, из армии комиссовался… Тунеядец, одним словом.

— Я в ГИТИС поступать буду…

Парийский на это только махнул рукой:

— Кому ты там нужен!

— Спой лучше, Витек, — сказал Алик.

— Не буду.

— Обиделся, — сказал Парийский.

— Ничего я не обиделся.

— Вижу, что обиделся… Спой.

Клоун брезгливо поморщился, о чем-то думая про себя, затем, искусственно оживившись, звонко запел:

Алик с Парийским чокнулись стаканами, выпили и заулыбались.

— Нет, ты полностью, — сказал Парийский, — с объявлением.

Преодолевая себя, Клоун воскликнул:

— Выступает солист ансамбля песни и пляски имени Бориса Александрова Иван Букреев. «На солнечной поляночке». И с игривым напряжением запел:

— Очень хорошо, очень хорошо! — потер руки Парийский, медленно поднялся и, покачиваясь, побрел в комнату к солдатской койке.

Когда он заснул, Алик тихо сказал Клоуну:

— Зря ты на него напал. Он отличный парень.

Клоун пожал плечами, промолчал.

— Отли-ичны-ый па-рень! — чуть громче повторил Алик. Было видно, что он начал хмелеть. — О-отличны-ый! — повторил он.

На лице у Алика было торжествующее выражение, словно он этим словом «отличный» что-то доказал и словно радовался, что получилось точно так, как он предполагал.

— Частями, — сказал Клоун, глядя на лицо Алика, на котором лежали густые тени под глазами.

— О-отличны-ый.

— Да и черт с вами! — вспылил Клоун и выпил целый стакан. — И я такой же отличный!

Алик ухмыльнулся и положил руку на плечо Клоуна.

— Зна-аешь, критиковать дру-угих мы мастаки… А бревна в сво-оем глазу не видим! Во-от! Это тебе автор проекта Бескудникова говорит. Архитектор высшего класса, которого за это Па-ас-куд-никово жи-ивьем в землю закапывать мо-ожно!

Клоун вздохнул, принес из темной комнаты матрац и, расстелив его в комнате у стеллажа, лег. Алик погасил в комнате свет, прикрыл дверь. Слышно было, как он гремел стаканами, вздыхал, сидя за кухонным столом. Сквозь щель в комнату бил узкий луч света и падал на пол возле лежащего Клоуна. Клоун не мог сразу заснуть, думал о будущем, улыбался в темноте и представлял, как он, будучи уже знаменитым актером, будет выходить на сцену, играть в какой-нибудь превосходной пьесе, которой еще нет на свете, но непременно она — эта пьеса — будет к тому времени написана: пьеса мудрая, с философской глубиной в каждой фразе, с энергичным действием и трагичным финалом.

Клоун протянул руку к лучу и заснул с улыбкой на лице. Утром его разбудил Алик. Собственно, утра еще не было. Пять часов.

— Голова гудит, — сказал Алик. Чем бы похмелиться?

— Иди ты к черту! — сказал Клоун, поворачиваясь на другой бок.

Скрипнула сетка кровати.

— Алик, дай водички попить, — стонущим голосом попросил Парийский.

К восьми Парийский был одет и дрожащей рукой бросал таблетки в рот.

— Фу, — вздыхал он. — Как алкоголик!

— Ребята, дайте подремать, — сказал Клоун, зевая.

— Я на работу не пойду, — сказал Алик. — Совру, что трубу паровую прорвало.

— Я бы тоже соврал, — вздохнул Парийский, надевая шапку. — Но сегодня эксперимент.

— Юраш, оставь червончик, а? — попросил Алик, смущенно отводя глаза в сторону.

— Придешь вчерась, получишь мукой! — с напускным раздражением бросил Парийский, сверкнул на него очками так, как будто впервые видел, и пошел в клинику.

Клоун умывался, расчесывал свои длинные густые волосы. Настроение у него было неважное. Он думал о том, что нужно устраиваться работать, но неинтересная работа пугала его, о том, что нужно показаться дома, но как вспоминал пятнадцатиметровую комнатку в бараке, пьяного отца и тупоумную мать, желание это само по себе отпадало. Клоуну было стыдно за вчерашнюю речь о родителях, потому что, думал он теперь, какими бы они ни были — они все-таки родители, и с ними нужно поддерживать добрые отношения. Пожалуй, нужно к ним съездить.

Когда Клоун уехал, Алик лег на солдатскую койку и проспал до прихода Парийского. Широко зевая, Алик спросил: