Юрий Кувалдин - День писателя

— У меня такое впечатление, что мы живем в другой реальности, — сказал Алик.

— Кто-то уже об этом говорил, — сказал Клоун. — Наверно, Иван Букреев. Глубина интеллекта…

— Мы — как река, — сказал Алик. — Нас сковали гранитные берега, но мы течем сами по себе.

— Точно сказано, — воскликнул Парийский, — точно! — вскочил и побежал к машинке «Эрика».

Послышалось ее суховатое щелканье, по бумаге побежал текст:

«Алик сидел на телевизоре.

Алик: Мы — как река. Нас сковали гранитные берега, но мы течем сами по себе.

Парийский: Иногда Алик говорит умные вещи. А ведь он родился в тюрьме. Да, мать-алкоголичка родила его в тюрьме. Отец у Алика тоже был алкоголиком. И мне кажется, если бы не наши ребята, в том числе я, то Алик бы давно уже спился. С детства он ходил ко мне, читал мои книги, играл со мною в шахматы, занимался в кружке изобразительном в доме пионеров. Он шел по моему следу и выстоял. Больше того, окончил архитектурный институт…

Алик: Чтобы проектировать Бескудниковский бульвар. Одно название — Бескудниковский — меня страшит. В этом названии слышится что-то беспардонное, хамское, бандитское… Когда я слышу это название, то вижу желтые бараки, пьяные рожи, поножовщину… Я не виноват в этом! Не виноват!

Парийский: В чем не виноват?

Алик: В том, что напроектировал пятиэтажных бараков! Серость! Иногородние живут! Москвичей нет! Культуры нет! Вся Москва — это Бескудниково!»

— Юраш, кончай стучать! — сказал Алик, поднялся с телевизора и пошел в комнату.

Следом пошел Клоун. Алик заглянул через плечо Парийского в текст.

— «Москва — это Бескудниково!» — прочитал он и усмехнулся. — Неплохо.

— Я же говорю, что пьеса пишется экспромтом и набело. Более того, лучшая пьеса та, которая не имеет текста. Волович, кажется, это начал понимать.

Алик слушал Парийского, глядя в одну точку, серьезно, покачивая головой, глаза его поблескивали, и он изредка бормотал:

— Возможно. Возможно. Возможно…

У пишущей машинки на столе горела яркая лампа. Трехрожковая же люстра горела тускло, и поэтому свет настольной лампы резал глаза. Алик зажмурился, затем сказал:

— Вся эта наша пьеса — лажа! Дурака валяем от нечего делать! А таланту — с гулькин хвост. Вот и пыжимся на уровень гениальности! Кругом серость, и мы — серость, и все люди — серость, потому что живут вслепую! Никто ничего не знает. Отвлекаемся разными химерами: работой, театром, телевизором! Серость, серьезная серость. Главное ведь, посудите, каждый знает, что подохнет, ан нет, нос задирает, мол, вкладывает свою лепту в общее дело! Что это за дело? Никак не пойму! Кто меня спрашивал, чтоб мне родиться на свет? Никто не спрашивал! Легли в постель предки и сотворили меня самым примитивнейшим способом, даже противно! Ну, ладно, родился, въехал, так сказать, в общество человеков, и что же я вижу? Серость, серость, серость. Чем тупее, наглее тип, тем он выше продирается и еще ссылается на народ! Что это такое за дубина — народ? Продукт слепого процесса! Не более того. Скотоподобие. Рождаемся зверями, скотами. Путь от скота до человека духовного — огромен. Я хочу проделать этот путь, но серость мешает, среда заедает! Буду говорить штампами, давно известными, потому что это давно известное никому, как выясняется, не известно. Я банален, как продукт слепого процесса! Мне жрать нужно и, чтобы не подохнуть от безликого скотоподобия, пить вино. Открывать себя иным мирам.

— Это в пьесу не пойдет, потому что на самом деле банально! Да, Алик, говоришь ты одними общими местами! — проговорил Парийский тоном человека, вполне уверенного в том, что в этом мире нет необходимости произносить банальности, пусть и правильные, — все равно, мол, толку никакого не будет.