Александр Сегень - Похоронный марш

— Скучно, — промычал он. — Я б женился или завел роман. Меня никто не любит. Пожалей меня. Меня девушки не любят. Паниковский номер два. У тебя нет на примете веселенькой москвички? Я женюсь. Только чтоб она не рожала от других. Нету? Жаль. А я тебе денег принес. Я вижу, ты не скачешь от восторга и не целуешь папашу Линева в небритые щеки. На вот, получи тридцать злотых, расписки не надо, не миллион. Я за миллион только беру расписки: «Получено от Л. С. Линева сумма денег в сумме один миллион».

Он прочертил длинным грязным ногтем в воздухе перед моим лицом:

Потом засунул чертившую руку во внутренний карман тулупа и извлек тридцать рублей.

— Держи. Я для-тебя премию пробил. Бери-бери! Ты у меня в бригаде лучший дворник, а все это дневное образование я скоро погоню в шею — обленились пчелки, совсем не хотят мед делать, только и знают, что в институт шастают. А квартиры, между прочим, занимают не по закону.

Я не знал, брать или не брать деньги, и они стопочкой новых трешников все еще лежали на линевской ладони. В этот миг в комнату вошел отец. Линев сразу занервничал.

— Начальство? — спросил отец. — Вижу, что начальство. Что это у тебя, начальство, глазки бегают?

— Все предлагаю вашему сыну премию, а он отказывается, — пролепетал Линев.

— А ты не откажись, — сказал мне мой отец, — уважь начальство.

Он взял с ладони Линева деньги и сунул их мне в карман.

— Ну, начальство, пошли водочки жмакнем.

— Извините, не пью, мне пора, меня ждут.

И Линев исчез. Деньги я положил в ящик стола, и они так там и лежали. Через несколько дней мой отец ушел. Он появился ниоткуда и точно так же удалился — в никуда. Незадолго до ухода он уговаривал меня взять у него полторы тысячи, которые он якобы честным способом заработал нарочно для меня. Я отказывался, но когда отец исчез, оставив записку, что исчез навсегда, в ящике письменного стола рядом с линевской тридцаткой я обнаружил полторы тысячи отца.

Я стал замечать, что студенты косятся на меня и уже не так доброжелательны ко мне, как в первые дни знакомства. Физик спросил у меня:

— Тебе Линев вручил деньги?

— Вручил, — сказал я. — А что?

— Так, ничего, поздравляю.

Потом и Медик спросил:

— Тебе Линев отдал тридцать рублей?

— Отдал.

— Смотри, истрать их на доброе дело. Ну, будь здоров.

Вот еще, будет мне указывать! Я взял линевскую премию и съездил на нее в выходной в Ленинград. Весь день пробыл в Эрмитаже, а в Кунсткамеру так и не попал, потому что она по воскресным дням закрыта.

Из нашего дома исчезали последние жильцы. Вороны каркали им вслед и хлопали своими черными крыльями по желтоватой белизне конца зимы. В марте Линев отмечал свой день рождения. Он позвал и меня, но я сразу отказался, объяснив, что вообще не люблю дней рождений с самого дня своего рождения и никогда не хожу ни на чьи дни рождения. Потом вечером мне все же вдруг захотелось пойти. Я выдернул из Роджера одно перо и отнес его в подарок Линеву.

— Вот, — сказал я. — Это перо моего попугая. Если ты помнишь, он стоит полторы тысячи. В хвосте его двадцать штук таких перьев, и каждое стоит не меньше тридцати рублей.

— Что ж, — сказал Линев, — подарок остроумный. Проходи.

Гостей было много, большинство незнакомых. Все уже поели, и в квартире царил хаос. Прямо на столе стоял ящик шампанского — у каждой бутылки этикетка заменена на самодельную, написанную разноцветными фломастерами:

Я сразу выпил несколько бокалов этого шампанского, быстро опьянел и пустился отплясывать в общем кругу. Шампанское Линева клокотало, бурлило, пузырилось и каркало в моей глотке, потому что я лихо скакал и прыгал под какую-то неимоверную музыку, сочетавшую в себе отчаянье рока, импульсы диско и неудержимость дикарской пляски. Линев был в восторге.

— Вот так я люблю развлекаться! — кричал он.

Потом мы снова пили шампанское, все стали совершенно невменяемые, дворник с улицы Братьев Жемчужниковых Максименко приставал к жэковской бухгалтерше Свете:

— Сэта! Не ломася! У меня жена в роддое, я уже месяц простаиваю, — скрежетал Максименко, хватая бухгалтершу за плечи загребистыми, как экскаваторные ковши, руками.

Секретарша начальника ЖЭКа Наташа, повиснув на мне, прижималась животом, как присоской, и шептала щербатым пьяным ртом: