Александр Сегень - Похоронный марш

И снова зловеще взлетал топор, вздувались и выдувались мехи утробы:

— Хээ-эх! моя милая…

Время от времени шаловливые глазки поглядывали на толпу покупателей и видели ответный взгляд десятков двух внимательных зрителей, увлеченных зрелищем. Завсегдатаи магазинных очередей — старушки радостно переминались, умоляя Павлика:

— Уважь, милок, подкинь-ка продавцу кусочек помягче, чтоб поменьше костей.

— А вот как раз есть такой! — восклицал Веселый Павлик, выбрасывая на прилавок прямоугольно разрубленные куски, ничем не лучше тех, что продавались в ближайшем гастрономе, но старушки активно хватали их, шепча:

— Хороший этот магазин, хорошее всегда мясо.

Как только кончалось мясо, кончался и рабочий день Веселого Павлика, — и вот в нашем дворе, упруго сжатом со всех сторон глыбами домов, как в звонком колодце оперного театра, аукается мощное пение. Я в партере, в самой середине, неподалеку от доминошной ложи; а в амфитеатре — на пригорке у третьего подъезда — взыскательная Фрося; на бельэтажах — оторвавшиеся от кухонных плит и от веников, прилипшие к окнам лица женщин и старух; а на балконах ворчливые старики и не желающие делать уроки школьники. Сцена — асфальт от угла серого дома, вдоль двора по кромке желтого кирпичного дома до подъезда маленького бурого домика, в котором на третьем этаже жил Веселый Павлик.

Вот он идет, медленно и плавно, воздушный шар необъятной груди готов лететь и рвется с привязи на воздух, издавая сатанинские стоны:

И после этого уже не разбираешь слов, прикован к земле тяжкими чугунами Павликова баса, покуда у самого подъезда он не обернется с жуткой ухмылкой и не разразится апокалипсическим финалом, низвергающим грешников в концлагеря ада:

Он уходит за кулисы подъездной двери, и мир, ошарашенный внезапным доказательством своей зыбкости, замирает; и бесшумно бегают дети, бесшумно подкатывает на собственном такси дворовый таксист Бельтюков, бесшумно шлепают по воздуху голубиные крылья, бесшумно ползет с небес на землю вечер, бесшумно карабкается по карнизам призрак Шарля Гуно.

Это было в тот год. В тот великий год Чудесного Посещения, наступивший после прихода деда Мороза. Это было в тот год летом.

Только что окончилась последняя четверть, я перешел в пятый класс, и когда моя бабка говорила, что перед Новым годом, нарядившись дедом Морозом, к нам приходил Дранейчиков отец, а я не верил, то она злобно ворчала:

— Здоровенный дурак, в пятый класс уже пойдешь, а все в сказки веришь.

— А ты, ты сама-то в бога веришь, а я в пионеры когда, а Генка Пыров про меня: у его бабушки бог в углу…

— Ну и что, все одно ж приняли.

— Ага, а все равно, стыдно.

— То бог, а то сказки — ерунда.

Так и не веря в причастность Дранейчикова отца к новогоднему чуду, я гулял один во дворе, развлекаясь тем, что жег муравьев увеличительным стеклом. Занятие было виртуозное. Надо было поймать солнце, навести луч и подцепить тем жгучим лучом точечную тушку муравья, бегущего по асфальту. Я не любил городских муравьев. Лесных уважал, деловитых мурашей, озабоченно снующих по кручам муравейника, а городских считал дармоедами, болтающимися от безделья и кусающимися почем зря. Истребляя их, я стал представлять себя самолетом-истребителем, поражающим с неба противников. Почувствовав себя под прицелом, муравей начинал суетиться, тыркаться во все стороны и вдруг каменел, попав под острие луча, скорчивался и выпускал вонючую струйку дыма, а я, безжалостный, уже искал глазами новую невинную жертву. И вдруг становится жутко от мысли, что ничто не остается безнаказанным, что где-то рядом, из травы, на меня уже нацелена муравьиная зенитка, с минуты на минуту готовая выпустить в меня смертоносный заряд. Я разогнулся в предчувствии дыма и праха, в который вот-вот должен был обратиться мой истребитель, и увидел густой дым, валивший из окна на третьем этаже маленького бурого домика, что ютился напротив нашего дома, прислонившись к боку желтого кирпичного. Пожар!

— Пожар! — закричал я, колотя кулаками в дверь нашей квартиры.

— Что буянишь, черт? — хмуро спросила бабка, открывая дверь.

— Пожар! — выдохнул я и потянул бабку во двор.