Элизабет Говард - Исход

— Я вышла за Ральфа Фиттона, — ответила она на его вопрос, когда вернулась с чайным подносом.

— Ученого?

Она кивнула.

— Он умер в прошлом году. Всю войну продержался, а потом умер от пневмонии.

— Сочувствую.

— Да, для него это очень печально.

— Но не для тебя?

— Ну да, и для меня тоже печально. В некотором смысле. Но все равно ничего не вышло. Я имею в виду, из этого брака. Понимаешь, я хотела детей, а он нет. — Она разлила чай и протянула ему чашку.

— Как странно! — воскликнул он.

— Да уж. Но он считал мир местом, которое больше не годится для детей. Видишь ли, он знал про бомбу — то есть задолго до того, как ее сбросили. И впал в страшное отчаяние. Часто повторял, что роду человеческому пришел конец. А мне было нечего возразить. Я вообще ни о чем не могла с ним спорить, настолько он был умным.

— Похоже, тяжко тебе пришлось.

Ему хотелось спросить, зачем она за него вышла, но он передумал. И вместо этого задал другой вопрос:

— Он ведь был, кажется, намного старше тебя?

Все тем же невыразительным голоском она ответила:

— Почти на тридцать лет.

Он знал, что ей тридцать пять — всего на три года меньше, чем ему, еще один довод его матери против женитьбы на ней: слишком уж стара, говорила Зи.

— Ну а как ты? — спросила она, не глядя на него. — Я видела, как ты чуть было не прошел в парламент. Такое обидное невезение.

— Вообще-то нет. На самом деле я вовсе не горел желанием.

— А еще у тебя сынок! Я читала в «Таймс». Какой ты счастливый. — После краткой паузы она добавила: — Твоя мать очень любезно пригласила меня на твою свадьбу. Но принять приглашение было бы неправильно.

Он вспомнил их последнюю прогулку, когда после обеда в Хаттоне он наконец объявил ей, что собирается жениться на Луизе, и она сразу же отозвалась: «Знаю. Поняла еще в тот же момент, когда вошла в комнату и увидела ее. Она такая красивая и ужасно умная — это сразу видно». И расплакалась. Он пытался было обнять ее, но она вырвалась, прижалась к дереву и продолжала лить слезы. Плакала и извинялась. «Мне так жаль… сейчас все пройдет… прости за это, пожалуйста», а когда он сконфуженно и неловко напомнил:

— Я никогда и не говорил ничего такого… что я хотел бы…

— Помню, — перебила она. — Помню, что не говорил. Просто я… вроде как надеялась… — В этот момент ее невыразительный детский голосок угас. Тогда он шаблонным жестом предложил ей свой носовой платок, она вытерла лицо и сказала, что ей надо домой. Ему вспомнилось, как он уверял, что привязан к ней, и твердил, что им было хорошо вместе. Они вернулись в дом, Ровена поблагодарила Зи за обед, он проводил ее до машины. Поцеловал в щеку и сказал, что ему очень жаль. И больше о ней не думал. Но теперь ранние воспоминания о том, как они были вместе, нахлынули разом: как она впервые разделась — боже, какое у нее было дивное тело! — ее неизменное милое обожание, ее изысканные наряды даже в те времена (одежду она шила сама), ее живой интерес ко всему, чем он занимался…

Он подался вперед и взял ее за руки.

— Весело нам было, правда?

— Нет, не весело, — возразила она. — Я никогда не считала, что это веселье.

После этого он несколько недель не виделся с ней. А потом столкнулся по пути к себе в галерею на Бонд-стрит. Тогда и узнал, что три дня в неделю она работает в другой галерее. Он повел ее выпить в «Ритц», где они заказали по два мартини каждый, после чего засиделись за обедом. Она сказала, что ей пора обратно на работу, было уже поздно, и он вдруг, помня, что Луиза гостит в Суссексе у родных, предложил ей поужинать вместе. «Можно заодно сходить куда-нибудь потанцевать», — добавил он. Она всегда хорошо танцевала и легко подстраивалась к любым его движениям.

Так все и началось. Он рассказал ей, что у них с Луизой не ладится; она посочувствовала ему, нисколько не злорадствуя — Ровена всегда отличалась добродушием, он не мог припомнить, чтобы она хоть о ком-нибудь отзывалась дурно. По мере их сближения он видел, что и на него она не держит зла, хотя у нее на это было полное право. Он обошелся с ней и впрямь скверно. О том моменте их последней прогулки в Хаттоне, когда он оправдывался, что никогда и не собирался жениться на ней, он теперь вспоминал с чувством стыда и в конце концов так и сказал ей. «Это выглядело эгоистично, напыщенно и в целом чудовищно глупо с моей стороны», — сказал он и услышал от нее: «Ох, Майк, вечно ты преувеличиваешь, чтобы тебе возражали!»

Это было настолько верно, и подобные замечания она отпускала так редко, что Майклу, удивленному внезапному приливу чувств, показалось — всего на миг, — что он в нее чуточку влюблен. Она и вправду прелесть. Все в ней точно на своем месте: широкий лоб, большие, широко расставленные глаза — не серые, не голубые и не зеленые, но в разное время приобретавшие легчайшие оттенки каждого из этих цветов, маленький нос, широкий рот с опущенными, как хвостики запятых, уголками, который придавал выражению ее лица серьезность, улучшая его и выделяясь на фоне его обширных гладких плоскостей. Все эти черты он подробно изучал для своих рисунков, когда они впервые стали любовниками; теперь же он открывал их заново наряду с мелкими поправками, внесенными временем и ее опытом — и то и другое, казалось, прибавило ей притягательности. Теперь она лучше владела собой, выглядела более оживленной и не считала нужным всякий раз соглашаться с ним.