Элизабет Говард - Исход

Несколько дней спустя, после ночи, проведенной в Лондоне, где он известил Джессику, что у него новая работа, а потом вернулся к себе с намерением уложить вещи и съехать с оксфордской квартиры, он нашел Веронику лежащей без чувств в луже крови на полу в кухне. Она перерезала себе вены на обоих запястьях, но, к безмерному счастью, не особенно удачно. Тем не менее он пережил панику и ужас — настолько сильные, что ему вспомнилась Первая мировая. Она лежала ничком и поначалу показалась ему мертвой, но когда он с трудом опустился на одно колено (второе сгибаться наотрез отказывалось) и перевернул ее, взяв за плечо, то понял, что она еще дышит. Ее лицо покрывала пугающая сероватая бледность, на одном запястье кровь уже запеклась, из пореза на другом еще слабо сочилась. Он перевязал запястье своим носовым платком и вызвал «Скорую». Потом принес пару одеял с ее постели и стал ждать. Сам себе он казался убийцей: если она умрет, эта смерть ляжет на его совесть. Минуты до приезда «Скорой» показались ему худшими за всю жизнь.

Медики действовали на редкость профессионально и ободряюще. Не мешкая, они уложили Веронику на носилки, развязали его платок и наложили жгут.

— С ней все будет хорошо, сэр. Не так уж много крови она потеряла. Такие потери всегда выглядят страшнее, чем есть на самом деле. Если хотите, можете поехать с нами, — он хотел. В машине ему сказали, что обязаны сообщить о случившемся в полицию, откуда придут взять у него показания. — Она ведь вам жена?

Он ответил «нет».

В больнице ее увезли на каталке, а его провели в маленькую комнату, где он сидел и тревожился, понятия не имея, о чем спросит его полиция. Разумеется, сразу всплывет, что он жил вместе с ней. Выяснив, что он женат, полиция предположит, что Вероника была его любовницей. Сообщат ее родителям, узнает Джессика, его, наверное, выгонят с работы. Неужели Вероника рассчитывала на то, что он ее найдет? Наверняка так и было, но неизвестно, понимала ли она, что он найдет ее вовремя. Из Лондона он всегда возвращался одним и тем же утренним поездом и почти всегда перед работой заходил в квартиру. Ему уже начинало казаться, что она просто собиралась напугать его, а не покончить с собой на самом деле. В душе зарождался глухой гнев. Одним-единственным глупым, безответственным поступком она изгадила все. Потом вдруг к нему пришла страшная мысль: если она вовсе не хотела, чтобы он нашел ее вовремя, она может повторить попытку. От этого возникло ощущение, что он в ловушке, и он утратил способность рассуждать здраво.

Приехали полицейские, Реймонд дал показания. Рассказывая, как нашел ее, он строго придерживался истины, — а что еще ему оставалось? Но когда его спросили, почему, по его мнению, она могла совершить такой шаг, проявил изобретательность. Они ушли если не убежденные, то хотя бы подозревающие, что она была нервной и впечатлительной, питала к нему чувства, на которые он не мог ответить взаимностью, но в силу разницы в возрасте был терпеливым с ней и старался держаться по-отечески. Он понятия не имел, что она способна на такое.

— Она с самого начала знала, что я женат, — сказал он. И объяснил, что военное ведомство переводит его в Лондон, что, видимо, расстроило ее сильнее, чем он ожидал. Как можно деликатнее он намекнул, что она ему не любовница и никогда ею не была, но не знал, поверили ему или нет.

Наконец его отпустили домой. Она спит — совершенно спокойно, как ему сказали. Он сможет навестить ее позднее вечером, если захочет.

Он вернулся в квартиру с лужей крови на полу и письмом на шести страницах, которое она положила на его кровать. Хлебнув крепкого виски, он целых полчаса оттирал треклятый линолеум, прежде чем наконец прочел письмо.

Но даже перечитав его во второй раз, он так и не понял, каковы были ее намерения. Пожалуй, она не стала бы писать все это, если бы на самом деле не собиралась покончить с собой; с другой стороны, если бы она решила просто попугать его, шантажом заставить сделать так, как хотелось ей, она все равно написала бы письмо, чтобы он поверил в серьезность ее намерений. Так или иначе, ничего не вышло, мрачно подытожил он. Сейчас ему хотелось лишь одного: выпутаться . От его чувств к ней, какими бы они ни были раньше, осталась лишь гневная ответственность. Он налил себе еще виски. Шок выветривался, его место заняло то, что он назвал предусмотрительной личной заинтересованностью.

На ее машине он доехал до работы, где попросил босса принять его и коротко — и, как ему казалось, честно — обрисовал ситуацию. Анструтер, человек проницательного ума, терпеть не мог какие бы то ни было эмоции. Он энергично выразил сочувствие.