Мо Вивенди - Тот самый

Перо, застывшее между нами, переливалось как осколок стекла. Оно слегка раскачивалось от ветра, словно маятник, от одного края пропасти к другому – от разума к ощущениям. Блеск меди. Запах пыли. Жар полуденного солнца на коже.

– В детстве мы любили играть в индейцев. Ну, знаешь там, разрисовывали лица маминой косметикой, бегали полуголые с перьями голубей в волосах. Всё как полагается. Наш интерес только удвоился после книги «Повелитель мух». Дети, попавшие на остров, совсем одичали без взрослых. Они мастерили копья, охотились, раскрашивали тела кровью. Были дикарями. Сами себе на уме. Помнишь?

Насыщенно-голубые глаза загорелись. На загорелом лице они выделялись так ярко, словно два блестящих камушка аквамарина.

Я молча закивал. Я читал Голдинга, но помнил сюжет не как цепочку событий, а как яркие мазки на холсте – отдельные эпизоды и слова, сплетавшиеся во фразы, которые навечно врезались в моё сознание.

«Голова раскроилась, и содержимое вывалилось и стало красным. Руки и ноги Хрюши немного подёргались, как у свиньи, когда её только убьют. Потом море снова медленно, тяжко вздохнуло, вскипело над глыбой белой розовой пеной; а когда оно снова отхлынуло, Хрюши уже не было».

Этот фрагмент я помнил наизусть: он вклинился в память как осколок. Ошеломлённый я перечитывал его снова и снова, молча шевеля губами: Хрюши уже не было. Вот так легко забрать жизнь человека. Вот так легко превратить человека в дикаря: достаточно лишить его привычного социума и правил. Может быть, все мы на самом деле были дикарями, которые научились маскироваться.

– Я не сомневался, что помнишь, – Кир усмехнулся. – Так вот. Сегодня ты законопослушный гражданин, а завтра для тебя не существует никаких законов. Грань между нормальным и ненормальным настолько тонка, что порой неощутима. И переступить её гораздо проще, чем кажется. Можно пересечь её и не заметить, как ты оказался по ту сторону нормальности. Нам нравилось чувствовать себя, как те ребята, понимаешь? Мы придумывали свои правила, и никто не мог нас остановить. А когда мы долго были сами по себе, нам казалось, что мы действительно где-то на необитаемом острове.

– Те дети пытались убить друг друга, – напомнил я.

– Те дети выживали в рамках заданных условий.

– Так перо что-то значит?

Кир вернул его себе на шею. Я ощутил жар, прилипший к коже, и сухость во рту. Я встал, и мы переместились в тень. В рюкзаке я нашёл яблоко: на истончившейся кожуре уже появлялись мягкие коричневые пятна. Бросив яблоко Киру, я лёг, перебирая пальцами высушенную солнцем траву.

– У индейцев есть традиция: один подвиг – одно перо.

Я недоверчиво сощурился.

– Если брат подарил тебе его, значит, ты совершил какой-то подвиг. Так?

– Может быть. А, может, и нет.

Я приподнялся на локтях и взглянул на Кира. Я молча ждал продолжения, но хитрая ухмылка на его лице посеяла во мне мысль, что конец истории я так и не услышу.

– Нет-нет, – он решительно замотал головой. Волосы песочного цвета небрежно упали ему на лоб. – Я ничего не скажу, – под моим вопросительным взглядом он покрутил яблоко в руках, поднёс его к носу и втянул сладкий аромат красной кожицы. – Мы договаривались. Факт на факт. По-другому не катит.

Кир подбросил яблоко и поймал его. Наши взгляды встретились.

– У меня нет интересных историй.

Я не знал, какой подвиг совершил Кир, но хотел узнать.

– Хочешь сказать, что история о том, как ты выпрыгнул из машины и сломал руку – неинтересная? Да ты себя недооцениваешь, чувак!

Он улыбнулся, и я прикусил губу, размышляя, какую на этот раз рассказать историю. Воспоминания виделись мне старыми плёночными фотографиями: если часто доставать их на свет, они выцветут и потеряют былую ценность.

– Иногда мама приводила домой разных мужиков. Раньше. Сейчас она так не делает.

– Потому что…

– Не торопи, – бросил я Киру. – Потому что мы с Алисой делали всё, чтобы они больше никогда не вернулись. Мама об этом не знает. После одного случая, – я сглотнул ком в горле, вспомнив Того, кто должен был стать нам отцом, и сжал кулаки в карманах так, чтобы Кир не видел. Мне не хотелось быть слабым в его глазах, а грустить – значит быть слабым. – В общем, мы больше не хотели впускать в дом чужаков. И как только оставались наедине, делали всё возможное, чтобы поскорее их выпроводить. Как только мама отлучалась на кухню, чтобы поставить чайник, я изображал ужасного сына. А, может, был им на самом деле. Однажды, когда мама оставила нас, Алиса подошла к её новому кавалеру, невинно хлопая глазами, взяла его за руку и тихонько прошептала: я очень рада, что ты теперь мой новый папочка. Поднимемся наверх? Предыдущий папочка всегда со мной поднимался… И на этих словах она погладила ладонью его бедро. Он, раскрасневшийся и испуганный, чуть ли не вылетел из нашего дома, толком не попрощавшись. Конечно же, он больше не возвращался.