Мо Вивенди - Тот самый

– И сучку свою забери.

Последняя фраза, брошенная нарочито небрежно, сработала как спусковой крючок. Возможно, Филатов этого и добивался. Я сплюнул кровь ему на ботинки. Через секунду удары повторились. Мы дрались, словно от этого зависела наша жизнь. Я не заметил, как оказался сверху, вжимая острые коленки в бока. Мои руки колотили по худому лицу, которое с каждым ударом превращалось в кровавую кляксу.

– Матвей!

Голос звучал отдалённо и смутно, где-то на периферии моего сознания. Я даже не мог сказать, кому он принадлежал: Алисе или какому-то другому зрителю драки. Я ничего не мог сказать: казалось, все мои навыки свелись к минимуму, и теперь я умел только колотить руками по обмякшему подо мной телу, напоминавшему бесформенный мешок.

Может быть, в эту секунду я хотел его убить . Сбоку от меня раздался сдавленный крик: Алиса врезала камнем по плечу одного из преследователей. Несколько ребят разбежались, самые любопытные остались поглазеть на ненормальных Граниных.

– Да она больная… – услышал я.

– И больные не отвечают за свои поступки, – с потемневшим взглядом ответила Алиса, сжимая острый камень. Она занесла руку в воздух, и мне показалось, будто она целилась прямо в висок.

Паника подступила к горлу. Я стискивал пальцы на воротничке рубашки Филатова. Наша кровь смешалась. Испуганный взгляд Филатова скользнул по лицу. Он боялся меня. Он боялся, что я мог его убить.

Я боялся того же.

Мгновение показалось вечностью.

– Гранин!

Я не помнил, кто и как нас разнял, не помнил, как мы оказались в больнице. Не помнил я и то, как распахнулись широкие больничные двери, впуская в холодные коридоры разъярённую маму. Я не помнил, как ныли костяшки пальцев от боли, не помнил, как мама долго не выходила из кабинета врача и кричала. Она кричала и дома, расхаживая взад и вперёд под свист чайника. Я почти не помнил уважения в глазах Алисы и ощущения засохшей крови на ладони. Чужой крови. Тёмные пятна – моя терра инкогнита. Я не хотел исследовать её, ведь каждый отвоёванный шаг по неизведанной земле – шаг в неизвестность. Прыжок без страховки в бездну того, на что на самом деле я был способен.

– Ты сама учила нас защищаться, – отвечал я на крики мамы. – Не терпеть нападки.

– Защищайся сколько влезет, но оставайся непойманным. Это главное правило. Понял? – мама крепко сжимала мои плечи, разглядывая разбитое лицо в свете лампы.

– Оставаться непойманным, – бесцветным голосом повторил я.

Тот день сделал нас невидимками почти для всех школьников. С тех пор насмешки прекратились, но и никто не пытался заговорить с нами, словно мы расщепились на тысячи атомов и перестали существовать как прежние люди. Я ощущал себя тенью. Я знал, что поступил неправильно, но ничего не мог с этим поделать.

Едва ли я что-то запомнил из того дня. Я отчётливо слышал, как чей-то голос звал меня по имени.

– Матвей!

– Это несправедливо, – говорил я маме, сидя за столом и разглядывая тёмные чайные пятна на керамике.

В руках я держал любимую кружку с фламинго. Угомонив дрожь в пальцах, я плеснул ароматную заварку чабреца из чайника и долил кипятка так, чтобы ощущать приятный жар через стенки кружки. Я добавил сахар, хотя ненавидел сладкий чай, и стал методично размешивать его, звеня ложкой о белые стенки. Эти действия успокаивали меня. Возможно, я даже не собирался пить чай: меня вполне устраивал звон ложки, дробящий гневную тираду мамы.

– Прекрати! – мама вздрагивала от каждого удара ложкой о кружку и сжимала пальцами виски. Она прикрывала глаза, будто вся усталость мира поглотила её, и качала головой. – Матвей, а ну прекрати сейчас же!

После её крика я стал ещё быстрее мешать сахар в кружке, делая удары громче и чаще.

Мама бросила кухонное полотенце на стол и повернулась ко мне спиной, опустив руки по обе стороны от плиты. Тёмные волосы, небрежно забранные в пучок, выбились завитками. Полосатый сарафан натянулся между лопаток.

– Хватит!

– Это несправедливо, – повторил я, позволяя ложке наконец замереть в чёрном круге чая.

– В этой жизни не бывает справедливо, Матвей, и чем раньше ты это поймёшь, тем легче тебе будет жить.

– Может быть, я не хочу легче.

– И как же ты хочешь? – мамины вопросы делились на несколько категорий: нейтральные вопросы, предупреждающие вопросы и вопросы-нападки. На этот раз мне достался вопрос-нападка, заданный с пассивной агрессией.

– По-настоящему. Хочется жить настоящей жизнью.