Маркус Зузак - Глиняный мост

– Дома? – спросил Клэй.

– Ну… да.

Клэй повел глазами в сторону и почти улыбнулся.

– Нет, дома Генри никто бы не тронул. У нас ничего подобного и быть не может.

Мне пришлось подойти.

– А ну, блин, дай телефон.

Он отдал.

– Мисс Киркби?.. Хорошо, Клаудия, нет, все нормально, у него просто вышло некоторое недоразумение на улице. Знаете, какими пацаны бывают безголовыми.

– Уж это да.

Мы поговорили пару минут, и голос у нее был спокойный – тихий, но твердый, – и я представил себе ее на том конце. Одета ли она в темную юбку и кремовую блузку? И зачем я воображаю ее икры? Когда я уже собирался дать отбой, Клэй попросил подождать и передать, что он привез книги, которые она ему одолжила.

– Хочет ли он взять другие?

Он слышал ее вопрос, подумав, кивнул.

– Какая ему понравилась больше всех?

Он ответил «Бой на 15-й Восточной улице».

– Хорошая вещь.

– Мне там нравится старик шахматист.

В этот раз чуть громче:

– Билли Уинтергрин.

– Да, он отличный, – подтвердила Клаудия Киркби.

Я оказался посреди их разговора.

– А я вам не мешаю, нет? – спросил я (похоже вышло с Генри и Рори в тот вечер, когда вернулся Клэй), и она улыбнулась где-то в телефонной сети.

– Приходи за книгами завтра, – сказала она. – Я немного задержусь после работы.

По пятницам педагоги оставались пропустить по стаканчику.

Я положил трубку, а Клэй как-то странно усмехался.

– Что за дурацкая улыбочка?

– Чего? – не понял он.

– Не чевокай мне – давай хватай с того конца.

Мы понесли пачку досок вверх по лестнице.

На следующий день я довез Клэя до школы и решил остаться в машине.

– Ты не пойдешь?

Она ждала на улице, рядом с учительской парковкой.

Она вскинула руку высоко в солнце, и они обменялись книжками; она сказала:

– Боже, что это с тобой?

– Все хорошо, мисс Киркби, так было надо.

– Ну, Данбары, вы меня каждый раз удивляете.

И тут она заметила машину.

– Привет, Мэтью!

Черт подери, придется вылезать. На сей раз я взглянул на обложки:

«Удалец». «Мямля».

(Одного автора.)

«Малыш и вождь».

А Клаудия Киркби пожала мне руку, и в затопившем деревья вечере ее плечи казались теплыми. Она спросила, как вообще дела и доволен ли я, что Клэй дома, и, конечно, я ответил, что, конечно, доволен, но что он приехал ненадолго.

Прощаясь с нами, она задержала взгляд на Клэе. Подумала, решила, протянула руку.

– Слушай, – сказала она, – дай одну книжку.

На листке бумаги она написала телефон и несколько слов и вложила записку в «Малыша и вождя»:

в экстренной ситуации

(например, опять книжки кончатся)

кк

И на ней был тот костюм, что я и надеялся, и я увидел ту самую веснушку в середине щеки.

Русые волосы до плеч. Я умирал, отъезжая от школы.

В субботу пробил час, и мы пятеро отправились на «Роял Хеннесси», поскольку до нас дошел слух: у Макэндрю новый клевый стажер, и это – девочка с Арчер-стрит, 11.

На этом ипподроме две трибуны: для членов клуба и для гумуса.

В клубной зоне – уровень или хотя бы претензия на него и выдохшееся шампанское. Там мужчины в костюмах, женщины в шляпках и чем-то таком, что вообще не походило на шляпу. Как Томми, заглядевшись, спросил:

– А что это за странные штуки вообще?

Все вместе мы прошли в простонародную зо-ну – на облупившуюся трибуну для обычной публики: игроки и насмешники, победители и проигравшие, большинство обрюзгшие и неприглядные. Пиво, и облака, и пятидолларовые банкноты, рты, полные мяса и дыма.

В середине, конечно, располагался паддок, где лошади неспешно ходили у конюхов в поводу, сосредоточенно описывая круги. Жокеи стояли с тренерами. Тренеры стояли с владельцами. Там были цвет и каштан. Седла и черный. Стремена. Наставления. Много кивков.

Потом Клэй увидел отца Кэри (в свое время носившего прозвище Тед Проездка) – он был, как однажды сказала Кэри, слишком высок для бывшего жокея, но малоросл для обычного человека. В костюме навалился на изгородь тяжестью своих знаменитых ладоней.

Где-то через минуту появилась его жена в бледно-зеленом платье, с рыжеватыми волосами, распущенными, но расчетливо подрезанными: шикарная Кэтрин Новак. Покачивая у бедра сумочкой в тон, напряженная, недовольная и безмолвная. В какой-то момент она поднесла сумочку ко рту, словно кусала сэндвич. Было ясно, что она ненавидит дни скачек.

Мы взобрались наверх и уселись на последнем ряду, на поломанных сиденьях с разводами сырости. Небо затянули тучи, но дождя не было. Мы достали деньги, Рори сделал ставки, и мы выглядывали ее в паддоке. Вот она стоит со старым Макэндрю, который вообще поначалу ничего не говорит, только глядит на нее. Сухой как палка, руки и ноги у него будто стрелки часов. Макэндрю поворачивается, и Клэй замечает его глаза, ясные и свежие, серо-голубые.