Маркус Зузак - Глиняный мост

Начинается похоже на распятие, но в итоге выходит что-то другое, вроде давно утраченной буквы алфавита: несколько концов загибались на подъем стопы.

Когда объявили забег на четыреста, я дошел с ним до зоны распорядителей; день был парной и вязкий. Уходя, Клэй подумал об Абрахамсе и о проповеднике Эрике Лидделе. Подумал о худенькой миниатюрной южноафриканке, подавшей ему пример бинтовать ноги скотчем.

Я сказал:

– Жду после забегов.

И Клэй мне ответил, с прищепкой в кармане шортов:

– Давай, Мэтью.

А потом – одно слово:

– Спасибо.

Бежал он как великий и грозный воин.

Воистину молниеносный Ахиллес.

Наконец, уже наступал вечер того дня, первой годовщины; Рори пришел в чувство.

– Давайте сожжем кровать, – сказал он.

Мы приняли решение вместе.

Сидя за кухонным столом.

Но и решать-то было нечего.

Может быть, это универсальная истина: мальчишки и огонь; точно так же, как все мы бросаем камни. Собираем и целимся во что попало. Даже я, которому было почти девятнадцать.

Мне пора было стать взрослым.

Если переезд в родительскую спальню был поступком взрослого, то сожжение кровати было делом подростка – и вот так я и смягчил себе переход: поставив и на то, и на другое.

Поначалу обошлись почти без слов.

Клэю с Генри поручили матрас.

Мы с Рори тащили основание.

Томми – спички и скипидар.

Мы вынесли все через кухню во двор и перебросили через ограду. Примерно в том же месте, где столько лет назад Пенни встретила Городского Экспресса.

Перелезли сами. Я сказал:

– Так.

Было тепло, задувал ветерок.

Руки пока в карманах.

Клэй сжимал в ладони прищепку – но потом матрас вернули на основание, и мы понесли кровать на Окружность. Конюшни: усталые, клонящиеся. Проплешины в траве.

Скоро мы увидели в отдалении брошенную стиральную машину.

Потом – разбитый мертвый телик.

– Туда, – сказал я.

Показал – почти в середине, но немного ближе к нашему дому, – и мы понесли родительскую кровать туда. Двое из нас стояли, трое присели на корточки. Клэй держался поодаль, отвернулся к дому.

– Ветерок вроде, а, Мэтью? – спросил Генри.

– Ну, вроде.

– Западный, кажись?

Ветер крепчал с каждой минутой.

– Так мы все поле запалим.

– Еще лучше! – воскликнул Рори.

И пока я пытался его унять, Клэй отодвинул все – поле, траву, убитый телик. И одинокий остов стиральной машины. Его голос был направлен мимо нас:

– Нет.

– Что?

Мы спросили его в один голос, а ветер задул еще сильнее.

– Что ты сказал, Клэй?

На теплом поле он казался ледяным. Короткая темная челка, и это его внутреннее пламя; он повторил негромко, еще раз.

Твердое и окончательное:

– Нет.

И мы знали.

Мы оставим все как есть. Оставим кровать умирать здесь – по крайней мере, мы так думали тогда, – ведь как мы могли предвидеть?

Что Клэй вернется и ляжет на нее. Сжимая прищепку до того, что она вопьется в ладонь.

Первый раз это было вечером накануне национальных соревнований, но сначала мы посидели на кухне: он и я. И он выложил начистоту.

Он победит на национальных соревнованиях и отправится за Ахиллесом.

У него есть двести долларов – вероятно, все его сбережения.

И он даже не стал ждать ответа.

И он сделал так: сошел с парадного крыльца, не спеша обежал конный квартал, скормил мулу несколько морковок – и в итоге снова оказался на крыше.

Потом позже, много позже, пока остальные спали, он выбрался из постели и побрел туда: отцепил новенькую прищепку. Перелез через забор, пересек проулок. Темно, ночь была безлунная, но он легко отыскал дорогу.

Пришел и забрался на кровать.

Лежавшую в унынии.

Свернулся на ней в клубок, как ребенок.

Он лежал в темноте и мечтал, и ему не было дела до победы, до национальных соревнований. Нет, он разговаривал с другим мальчишкой, из захолустного городишки, и с женщиной, переплывшей океаны.

– Прости, – шептал он им обоим. – Прости, прости меня!

Крепко сжимая в ладони прищепку, он еще сказал им напоследок:

– Обещаю, я расскажу вам историю. Как я привел вам обоим Ахиллеса.

Мул никогда не предназначался Томми.

Когда-то, в приливной волне нашего прошлого, была девочка, которая знала пацана Данбара, и что за девочка!

У нее были каштановые волосы и густо-зеленые глаза.

Лабиринт из веснушек кровавого цвета.