Евгений Чижов - Собиратель рая

— Я знала, — сказала Лера. — Я думала, коммунизм — это когда платья в магазинах будут забес-платно. Приходи и бери любое, какое понравится. А еще мороженое в ларьках.

— Вот-вот. Все остальные примерно так же думали. А так как никто себе этого всерьез представить не мог, то построить его, очевидно, было нельзя: как построишь то, чего никто и никогда не видел? Но можно было бесконечно к нему приближаться. Вы там, на Западе, — Король кивнул в сторону Колина, — разлагались и деградировали, а мы приближались к коммунизму — всё ближе и ближе! Мы жили в бесконечном приближении, воздух нашей страны был воздухом бесконечности! Мы жили вне истории — и прекрасно без нее обходились. Не замечая этого, мы жили в вечности: пили, блудили, валяли дурака, травили анекдоты. А что еще делать в вечности, как не травить анекдоты? Вся страна была рассчитана на вечность! А потом наша вечность взяла и кончилась.

Король поправил на плечах шевиотовый пиджак и прокашлялся:

— Кхе, кхе, кхе.

Он вообще-то был не склонен к произнесению речей, и если в этот раз ударился в монолог, то, видимо, очень уж хотел загнать коллекцию.

— Некоторым наша страна и вся ее продукция казались серыми, даже убогими. Они не понимали, что серый — это и есть цвет вечности. Вы что, думали, вечность — это вам Диснейленд вперемешку с парком Горького? Нет, вся пестрота временна, все яркие краски линяют за сезон. То, что остается навсегда, однообразно, неброско, лишено кричащих различий, пусть даже убого, зато неизменно. Зато на него можно положиться, оно тебя не предаст! Такой и была наша страна, пока мы сами ее не предали. Ну да что теперь об этом говорить… Берешь значки? Только все сразу, разбивать коллекцию я не буду.

— Да-да, мы же за этим и пришли, — не совсем уверенно произнес Колин, слегка растерявшийся под напором королевского красноречия.

Взял двумя пальцами значок с башенным краном, буровой вышкой и рядами новых многоэтажек среди сосен и прочитал по слогам:

– “Всесоюзная ударная комсомольская стройка «Уренгой — Помары — Ужгород»”. — Почти все слова, кроме “стройка”, были ему незнакомы, он вопросительно оглянулся на Леру, и та убежденно кивнула: надо брать.

— А я там была, — раздался голос от двери.

Оглянувшись на него, все увидели Марину Львовну, которая стояла на пороге, не решаясь войти. По случаю прихода гостей она накрасила губы, но как-то неумело, так что левый угол сползал книзу, и слишком ярко, отчего лицо казалось блеклым, а морщины на нем — более глубокими и резкими.

— Да, была, — повторила она навстречу удивленным взглядам, как будто подтверждая этими словами свое право находиться в комнате, — в студенческом стройотряде в Ужгороде, на втором курсе. Или на третьем.

— Ты что-то путаешь, — не скрывая раздражения, сказал Король, — не могла ты там быть. Ты в совсем другом стройотряде была, гораздо раньше.

— Как это не могла?! — Недоумение Марины Львовны выражалось в слегка театральной интонации вопроса. — Я отлично всё помню. Мы там строили…

— Да? И что же вы строили?

— Что-то строили… Какие-то стены, здания… кажется, трансформаторную станцию или что-то в этом роде… — Она говорила неуверенно, с трудом нащупывая опору в болоте своей памяти. — А вечером к нам приходили ребята из других отрядов, мы пили сухое вино, разговаривали, пели песни…

— Да не могла ты там ничего строить, потому что это была стройка восьмидесятых годов! Ты в это время уже давно работала юрисконсультом! Какой стройотряд? Какие песни? Не было этого ничего!

— Если бы этого не было, — язвительно произнесла Марина Львовна, — то и тебя бы не было. Потому что в этом стройотряде я с твоим отцом познакомилась.

И когда в повисшей паузе все обернулись на Короля, ожидая его реакции, она еще раз вызывающе подтвердила:

— Да.

Король взорвался окончательно

— Значит, нет меня! Нет! Видишь, нет! — Распахнул пиджак и принялся стучать кулаком в грудь. — Нет! Нет меня! Пусть меня сто раз нет, но в стройотряде в Ужгороде ты быть не могла!

— А я говорю, была. — Сын пытался отобрать у нее прошлое, без которого она оказалась бы в полной пустоте и потерянности, поэтому Марина Львовна ни за что не могла признать его правоту — Мне лучше знать, где я была, а где не была.

Сидевший в кресле позади Марины Львовны Карандаш делал Королю знаки, чтобы он прекратил этот нелепый спор и согласился с матерью. Тот наконец понял, что ничего другого ему не остается.

— Ладно, закончим это. Что я, в самом деле. Была так была, ради бога. А теперь иди, пожалуйста, к себе, у нас тут свои дела.