Евгений Чижов - Собиратель рая

Тимофей Тимофеич был полон нездоровой полнотой, одет в какую-то детскую, едва застегивавшуюся на нем куртку, у которой к тому же не хватало половины пуговиц, его одутловатое лицо напоминало гниющий, в нескольких местах подбитый плод — в общем, он гораздо больше походил на обычного больного ханыгу, чем на пророка, и только глаза его с красными лопнувшими сосудами имели свойство втыкаться в стоящего перед ним и застревать в тяжелой неподвижности, пока тому не становилось не по себе.

— …В грязи и скверне, как червь во прахе, пресмыкаюсь. Но и вы тоже… вы тоже… — Взгляд Тимофей Тимофеича зафиксировался на Лере, и красные мясистые губы, выплевывая слова, зашевелились быстрее. — Тоже будете червяками, червячками, червяшечками в яблочке… В самом большом яблоке копошиться станете… червячками, червяшечками… Никуда не денетесь, там все и встретитесь, там и останетесь…

Лера взяла Карандаша за руку и потянула:

— Идем уже, ну его…

Видя, что они уходят, Тимофей Тимофеич забормотал поспешнее и от этого еще невнятнее, а потом достал из кармана куртки носовой платок и звучно высморкался на прощание. Они ушли тогда, не дослушав его, а спустя несколько лет все трое встретились в русском ресторане в Квинсе, и памятливая Лера, которую разговор с Тимофей Тимофеичем по непонятной ей самой причине напугал так, что долго потом вспоминался и снился, сказала Карандашу с Королем:

— Большое яблоко — это ведь Нью-Йорк, так его и зовут — Big Apple. Так что всё сбылось, как нам Тимофей Тимофеич предсказывал. Всё исполнилось.

Она смотрела на них, улыбаясь, заметно довольная, что они снова вместе, как когда-то в Москве, когда возвращались ночью из кафе “На рогах” и всё никак не могли расстаться — им было легко втроем, казалось, они точно знали тогда, куда идут, хотя на самом деле просто бродили наугад, без цели. В ресторане было полутемно, но их столик стоял у окна, и на Лерино лицо падали отсветы с озаренной рекламами и вывесками нью-йоркской улицы, по которой безостановочно мельтешили взад-вперед китайцы, негры, пуэрториканцы и прочие непостижимые люди.

— Ну, как тебе здесь живется? — спросил Леру Карандаш. — Ностальгия не мучает? Привыкла?

— Привыкла. А куда денешься? — Лера перевела взгляд за окно, и он опустел, вбирая в себя пестроту уличного движения. — И ностальгия проходит понемногу. Еще не до конца прошла, но, после того как дочка родилась, не до нее стало. А когда в Москву съездили, я окончательно поняла, что с ребенком мне здесь легче.

— Ностальгия не может пройти, — сказал тогда Король, — потому что она не тоска об оставленной родине. Это только так кажется, что о родине. На самом деле ностальгия — это тоска о рае.

Когда Лера с Колином, упаковав коллекцию значков, ушли, Король пересчитал еще раз выручку, убрал деньги в ящик стола, а затем снял шевиотовый пиджак и расправил плечи, сразу перестав сутулиться.

— Ким Андреич-то, у которого я этот костюмчик купил, тоже, между прочим, преставился, — сказал он Карандашу. — Уже больше года назад.

— Да ты что?! А я и внимания не обратил, что перестал его встречать. Думал, нет его и нет, мало ли что…

— Не ты один. Он едкий был старик, на рынке у него друзей не было, так что, когда он пропал, никто и не заметил. А я у него дома бывал, вещички смотрел, жену его знал — Ким Андреич ее “моя смерть” называл. Такой у него был юмор. Садишься с ним на кухне чай пить, а он: “Погоди чаем наливаться, сейчас нам моя смерть по сто грамм поставит. Я ж ее знаю, у нее заначено”. Она ставила, хоть и ворчала что-то там себе под нос. Пилила его, конечно, на блошинку за ним приходила, чтобы вечером домой увести, пока он еще на ногах держался. А когда она умерла, он ее схоронил, лег лицом к стенке и больше уже не вставал. Через две недели за ней следом отправился. Не захотел без своей смерти жить…

— Надо же, умер человек — и никто не заметил…

— Почему никто? Сын заметил, соседи, еще дочь у него, кажется, была.

— Я имею в виду на блошинке. Ладно, друзей у него не было, но хоть собутыльники-то какие-нибудь были…

— Собутыльников его я не знаю, они, может, и заметили, но вообще-то смерть для блошинки дело обычное — чего ее особенно замечать? — Король допил оставшееся у него в бокале шампанское, закусил сыром, потом, подумав, еще долькой мандарина. — Такое же обычное дело, как жизнь. А может, еще обычнее. Туда ведь, на блошинку, много разных дорог, а выход с нее в одну только сторону…

— А может быть… — Голос Марины Львовны прозвучал неуверенно и поэтому выше, чем обычно. — Может, можно в другую сторону?