Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Спать им и не довелось.

Ранехонько, только-только еще светать начинало, возле нового дома остановилась легковушка, и вышли из нее трое по-городскому одетых мужчин. Ничего не говоря, молча прошли в дом. Остановились напротив Шустрого, и один, постарше, седой, негромко сказал:

– Пошли, Сидорчук.

– А кто вы такие, по какому праву? – начал было хозяин, но старший из пришедших деликатно показал ему красную книжечку, и Агарин примолк. Как фронтовик, он прекрасно знал цену тем заглавным буквам, которые значились в книжечке.

Шустрый ничего не сказал, медленно поднялся и вошел. Больше его уже никто и никогда в Крутоярове не видел.

Агарин да соседские мужики поломали над этим случаем головы, толкового объяснения не нашли и мало-помалу забыли. Кому надо, тот знает, решили они.

Агарины перебрались в новый дом. В заботах, хлопотах прошла зима, и Наталья уже вялила мясо мужу на лето, подходило время сплава. Тогда-то и появилась неизвестно откуда в доме газета. А в ней, на последней странице, просто и ясно было написано, что предатели, как бы они ни скрывались, все равно предстанут перед судом. И подробно рассказывалось, чем Сидорчук занимался во время войны. Оказывается, командовал полицаями, расстреливал наших пленных и партизан, а потом, когда запахло жареным, добыл чужие документы и махнул в Сибирь. Думал, тут не найдут.

– А я-то! Я-то! – кричал Агарин, и под его пудовым кулаком прогибались и трещали доски стола. – Я всю войну прошел! И не раскусил! Не распознал гада! Песни пел, как с другом…

Когда он отвел душу, выматерился и, по всему можно было надеяться, что скоро успокоится, пришли соседские мужики, тоже прочитавшие газету. Поговорили, посудили, и надо же было кому-то брякнуть:

– Ну, Егор, дом у тебя особенный будет. Как-никак, а начальник полиции строил.

Если бы кто другой услышал подобное, ну, плюнул бы, промолчал, отшутился бы, наконец. Но у Агарина характер был не такой… Девятого мая, в праздник Победы, гуляли Агарины с соседями, и кто-то опять поддел Егора насчет дома, выстроенного начальником полиции. Агарин разозлился, выругался и подался, ничего больше не сказав, домой. Наталья ушла с гулянки раньше, чтобы накормить ребятишек, и уже укладывалась спать, когда с улицы донеслось:

– Ребятишки! Наталья! А ну, волоки шмотки на улицу!

Слово Агарина в семье было законом. Но в этот раз, почуяв недоброе, Наталья попыталась перечить:

– Егор, ты чего удумал?!

– Волоки шмотки на улицу! Кому сказал!

Выхлестнул раму и стал выкидывать в окно все, что попадало под руку. «Шмоток» было немного.

Через час новый дом ярко горел. Сухое, звонкое дерево с гулом и треском, рассыпая ворохи искр, уходило в небо черным, тяжелым дымом. Сбежался народ, некоторые кинулись было с баграми растаскивать бревна, но Агарин не дозволил:

– Я те щас помашу! Я помашу!

Народ стоял и переговаривался:

– Что он, рехнулся?

– Да все из-за полицая!

– А Наталья чего смотрит?

– Да сама же ему вытаскивать помогала! Тут сам черт не разберет!

– Вот уж дураки так дураки, опять в избушку!

Сгорел новый дом дотла.

На следующий день Агариных, все семейство, можно было увидеть на пожарище. Ковырялись с лопатами, скидывая угли и головешки в одну сторону.

– Вот и кастрюля сгорела, – тихо, как будто самой себе, говорила Наталья. – Совсем новая кастрюля-то была. Ну, так оно разве чё думается…

– Ладно, мать, не ерепенься. – Голос у Егора окреп, в нем послышались привычные грозные нотки. – Жить все равно бы в нем не стал! Совесть не дозволяет. Мне, фронтовику, живодер избу поставил!

Со злостью расшвыривал лопатой головешки. Наталья тихо вздыхала да иногда, останавливаясь передохнуть, смахивала уголком платка слезинку.

Второй дом Агарин построил лишь через три года. Сам. Никого не нанимал, только приглашал соседей на помощь. Хороший дом получился, большой, светлый. «Первое место по всей крутояровской области занял», – шутил Агарин, очень уж довольный, что наконец-то построился.

Мощный треск расколол реку. Он рванулся от берега к берегу, распарывая лед. Обь приходила в движение. Треск сменился неясным шорохом, напоминающим звук шуршащих листьев, постепенно шорох набирал силу и вскоре перешел в ровный, сильный гул.

Вера и Андрей замерли, пораженные той картиной, которая разворачивалась у них перед глазами.

Захрустели, переламываясь, льдины, они налезали друг на друга, взблескивали, как рыбы, бело-синими боками, толкались вниз по течению и бились в берега, оглушительно лопались. Страшная сила несла их, и казалось, не было ей ни конца ни краю. Замешивалось тугим тестом ледяное крошево, а легкий, еще холодный ветерок нес во все стороны громкие, радостные звуки. Какое дело ему, ветру, кто их услышит?! Он извещал всех, кто хотел и не хотел слушать, что наступило на этой грешной земле еще одно яростное обское половодье…